ВАСИЛЕНКО ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ

ВАСИЛЕНКО ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ

ВАСИЛЕНКО ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ

ВАСИЛЕНКО ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ
Григорий Иванович Василенко родился 6 января 1924 года в селе Колоти-ловка Белгородской области в крестьянской семье.
Окончив среднюю школу в г. Туле, поступил в Оружейно-техническое артиллерийское училище, но его полный курс не завершил — началась Великая Отечественная война.
В октябре 1941 года в составе курсантского батальона был направлен на защиту Москвы. Участвовал в параде на Красной площади 7 ноября 1941 года.
Все четыре года войны находился в действующей армии. Сначала на Северо-Западном, затем на Брянском и Белорусском фронтах. В составе 129 стрелковой дивизии, названной дивизией Первого салюта, прошел путь от Москвы до Берлина и Бурга (на Эльбе), командовал взводом и ротой.
После войны служил в Советской Армии, окончил Тульский педагогический институт им. Л.Н. Толстого, Высшую школу разведки. Продолжительное время работал за границей, возглавлял контрразведывательные службы.
Как писатель Г. Василенко дебютировал повестью «Возвращайтесь живыми», опубликованной в журнале «Октябрь» в 1980 году. В последующие годы в Москве и Краснодаре изданы его книги: «Бои местного значения», «Чистые руки», «Без срока давности», «Вешняя Кубань», «В неоплатном долгу» и другие.
Наиболее близкая тема писателю — судьба фронтового поколения, окопников, рядовых защитников Родины, вынесших главную тяжесть военного лихолетья, одержавших победу над сильным и коварным врагом, а потом возродивших страну из руин.
Другой сюжетной линией его произведений является трудная работа советской разведки и контрразведки — во многом неблагодарная, но нужная государству, полная морального и физического напряжения в повседневности.
В большинстве своем книги генерал-лейтенанта Григория Василенко, прослужившего пятьдесят лет в строю, такие как роман «Жертва», повести «Стюардесса», «Последнее свидание», «Клад», «Крик безмолвия», рассказы и очерки, написаны на документальной основе.
К 50-летию-Победы под общей редакцией Г.И. Василенко издана книга «Окопники», которая включает произведения авторов, принимавших непосредственное участие в боях Великой Отечественной войны.
Писатель активно, с высоких гражданских позиций выступает и как публицист.
Г.И. Василенко — член Союза писателей России. Председатель Союза писателей-фронтовиков Кубани.
Памяти сверстников, не вернувшихся с войны.

МАЛЬЧИШКИ СОРОК ПЕРВОГО
Молодой человек лет двадцати, с пробившимся пушком на верхней губе, в потертых джинсах и модном кожаном пиджачке на молнии, томясь в тесноватом купе, курил сигареты «Мальборо», забавляясь, как игрушкой, заграничной зажигалкой. Он пытался заговорить с сидящим напротив него с газетой молчаливым фронтовиком, но тот, занятый своими мыслями, отвечал односложно. Видимо, догадавшись, куда едет попутчик, на темно-синем костюме которого яркими красками переливались орденские планки,спросил:
— На массовку направляетесь?
Фронтовику Иванцову послышалась явная ирония в голосе человека — ровесника его внуков. Ветерана покоробило от этих слов, но он сдержался и ответил мирно:
— На встречу с однополчанами.
— На слете, небось, все кричите «ура», «вперед!» И … назад, аж до Москвы в сорок первом, — высек он несколько раз огонек зажигалкой, а на лице обозначилась довольная гримаса, оттого что «уколол» фронтовика.
— Откуда ты знаешь о сорок первом?
— Информатика наших дней не оставляет никаких белых пятен. Вижу, вам не понравились мои слова, но в них, если хотите, новейший взгляд на историю.
— Чей?
— Мой. Скоро напишу об этом. Если напечатают, прочитаете.
— В армии, конечно, не служил, — определил Иванцов.
— Благодаря предкам, вырвавшим меня из рекрутов. Позаботились, дай им Бог …
— Так вот, зная цену нашему фронтовому «ура» — последнему слову миллионов, положивших свои жизни на поле боя, читаю не все подряд, — сказал Иванцов и демонстративно вышел в коридор, стал у окна и смотрел на все, что проплывало мимо вагона. Железная дорога вызывала раздумья, будила воспоминания.
… Он все еще помнил поезд, увозивший его на фронт,
и ночную остановку на прифронтовой станции. Уже не
раз он ловил себя на мысли, что как только оказывался в
вагоне, невольно воскрешался в памяти полупустой скрипучий поезд, медленно продвигавшийся в темноте по опустевшей дороге …
— Подъем! Выходи строиться, — раздался в темноте
вагона властный голос старшего лейтенанта. Курсанты,
вчерашние десятиклассники, поступившие в военное училище в августе сорок первого, просыпались, неохотно
покидали насиженные ими места и, вскинув тощие вещмешки за плечи, выходили на запорошенный снегом без
людный перрон. Обжигающий морозный ветерок сгонял с
заспанных лиц остатки недолгого сна.
Станция, без единого огонька в осенней тьме, забитая составами, нагоняла тревогу своим безмолвием. К ней приближался фронт, петлявший среди лесов и деревень в каких-нибудь пятидесяти километрах.
— Становись! —- последовала команда, как только все вышли из вагона. Поеживаясь на холоде, курсанты построились.
— По порядку номеров рассчитайсь!
— … Семидесятый, — послышался на левом фланге последний номер. Все бы ми в строю.
— Поезд дальше не идет, — объявил старший лейтенант. — Сейчас пойдем на вокзал, выясним у военного коменданта, когда и как сможем уехать дальше — к пункту нашего назначения. Никуда никому не расходиться, ждать команду. Налево! Шагом марш! В помещении вокзала было непривычно тихо. Люди сидели и лежали на узлах, мешках, чемоданах. Дремали, коротали время, вполголоса, как на похоронах, переговариваясь между собою. Старший лейтенант, сопровождавший команду, еще раз наказав быть в сборе, ушел. Курсанты стояли посередине зала в нерешительности, пока кто-то из них не сказал: — Братцы, располагайтесь, покемарим … Постепенно все разбрелись по залу в поисках мест, где можно было бы присесть или прилечь на полу, так как все скамейки были заняты беженцами. Иванцов со своим другом Петром тоже высматривали, где можно было бы пристроиться, но ничего подходящего не находили, кроме места, на котором стояли, однако под ногами на полу была грязная лужица. Вокзальные часы показывали два ночи. До утра еще далеко. На ногах не простоять. — Пойдем, посмотрим вокзал, — предложил Петро. — Может, найдем местечко для цыганского ночлега. — Не услышим сбор, — сказал Вадим. — Услышим. Без нас не уедут. Они прошли мимо закрытых билетных касс в другой зал, где, к их большому удивлению, работал буфет. В очереди стояли беженцы и человек пять курсантов. Вадим и Петро тоже стали в очередь — как раз в тот момент, когда где-то поблизости ударила зенитная батарея. Зазвенели стекла в окнах, протяжно загудели паровозы, а потом уже в динамиках послышался хриплый голос: «Воздушная тревога, воздушная тревога…». Буфетчица, женщина средних лет, и все в очереди не обратили внимания на тревогу. Торговля шла своим чередом. Кроме консервированного гороха в стеклянных банках, на полках стояли еще бутылки с вином. Кое-кто брал не только горох, но и по одной-две бутылки. — Возьмем по паре банок, — шепнул Петро на ухо Вадиму. — Сколько вам, мальчики? — спросила буфетчица. — По две банки, — сказал Иванцов. — И бутылку, — добавил Петро неуверенно, потому как впервые произнес это вслух и покупал для себя тоже впервые. — Зачем? —удивился Вадим. — Ну, зачем люди брали? Вадим не понимал, зачем нужно брать вино. Он ни разу по-настоящему к рюмке не прикасался. Дома и в гостях за столом пили водку и вино, но ему не наливали, а если кто-то и предлагал, он. отказывался. Да и отец был на страже. Буфетчица слышала их разговор и по-матерински сочувственно спросила: — Сколько же вам лет, мальчики? — А что? — заершился Петро. — Военным, мамаша, не разрешается говорить то, что они знают. Вадим не мог не улыбнуться, услышав эти слова, но и не перечил другу, уходившему от прямого ответа. Их год еще не был призывным в сорок первом. Он осмотрел себя, подтянулся повыше, поправил ремень на длинной курсантской шинели. Его мечта стать военным сбылась. Но сказать о своем возрасте женщине, годившейся ему в матери, постеснялся. — У меня такой же дома, — сказала со вздохом буфетчица. — Мы курсанты, мамаша, едем воевать. Отстоим Москву, — уверенно сказал Петро. Так думали в ту грозную пору не только курсанты, которых бросали в самое пекло, чтобы удержать фронт, а все защитники столицы. — Ну так как, берем? — не решался Петро без со гласия Вадима. — Не надо вам, мальчики. Брали мужики. Они все уже пили, а вы… — не договорила буфетчица. — Лучше возьмите хлеба, — достала она из-под прилавка полбухан ки и протянула Вадиму. Бутылку они так и не взяли. Возвращаясь в зал к курсантам, Петро ворчал: — Испортил все дело. Посмотрела она на твои розовенькие, пухленькие губки и разжалобилась. Ты для нее мальчишка. А бутылка бы нам не помешала. Может, сейчас прямо в поле, на снег. Погрелись бы. — Ты что, грелся? — Пробовал, — соврал Петро для важности. — Где? Дома за столом? — усомнился Вадим. — Ну не на снегу же. Войны не было. А ты разве не слыхал, что водкой греются? Вадим, конечно, слышал об этом, но не понимал и не представлял, почему водка греет. Он не стал спорить в совсем притихшем после объявления тревоги зале. — Разжалобил. Даже хлебушка тебе дали. — Хлеб пригодится, — сказал Вадим. — Кстати, в буфете водки не было. Только ликер. Успокойся. Они улеглись на полу среди курсантов, подложив под головы вещмешки, в которых было по две банки гороха. Петро быстро заснул. Вадима после разговора в буфете сон не брал. — Курсанты, подъем! — послышался негромкий про тяжный голос старшего лейтенанта. — За мной, в первый вагон. Выходи. … Утром он вел курсантов на сборный пункт в школу, куда прибывали команды для пополнения дивизии, державшей оборону на ближних подступах к Москве. В последний раз он построил курсантов в школьном коридоре и обратился с краткой речью: — Товарищи курсанты, вы направляетесь в действующую часть Красной Армии, которая обороняет столицу нашей Родины. В присутствии ее представителя заверяю, что вы прославите наше училище в боях своей храбростью! А сейчас я буду называть фамилии и часть, в которую вы направляетесь. Вопросы есть? — Нет, нет, — послышалось из строя. — Не отдадим Москву! — Мы будем воевать рядовыми или как нам объявили в училище? — опомнился Петро. В строю зашумели на него, но он упорствовал. — Товарищи курсанты, тихо! Вам присвоят сержантские звания, — разъяснял старший лейтенант. — После прохождения боевой практики: вы будете отозваны в училище для сдачи экзаменов и присвоения лейтенантских званий. Ясно? — Ясно, ясно … — Успокоился? — спросил Вадим. — Нет, когда буду лейтенантом, тогда … — Подожди, пока отзовут, сдашь экзамен, а потом … — Надеешься дождаться? — Хотел бы вместе с тобой, если удастся … — Давай без «если», — прервал его Петро. Ему не хотелось услышать продолжение этой фра зы, которая была сама собою разумеющейся на войне, где нельзя ничего загадывать наперед. ‘ Они попали по распределению в один полк и даже в один батальон, но в разные роты. А с наступлением темноты были уже в окопах. Передний край проходил по пологому пригорку. Впереди окопов хорошо просматривалось белое поле, полукругом обрамленное темным лесом, на опушке которого засели немцы. Оттуда они били из минометов и пушек по нашей передовой, а в тылу батальона, метрах в трехстах от-траншеи, одной длинной улицей вытянулась опустевшая деревня. Командир взвода, молодой лейтенант, всего год назад окончивший военное училище, встретил Вадима, как своего сокурсника, по которому очень соскучился. — Войска у меня осталось — всего четырнадцать штыков, — рассказывал он, представляя на ходу Иванцова командирам отделений’ и солдатам. — Два ручных пулемета, два автомата, остальные винтовки. Ты будешь на правом фланге, я — на левом, ближе к шоссе. В основном немец напирает там, а по нас — рикошетом. Ну, мы тоже его по зубам. Так, Выдря? — обратился лейтенант к пулеметчику в каске. — Так-то воно так, а кухня еще не приезжала и стар шины не видать, — сразу перевел боец разговор на другую тему. — Принимай вместо старшины помкомвзвода, — пытался отшутиться лейтенант. — А вин шо, с хлибом и салом прийшов?— скепти чески посмотрел Выдря на Иванцова, одетого в длинную курсантскую шинель и сапоги, и про себя подумал, что туго придется новичку в траншее в таком одеянии. Под носом у немца особо не попрыгаешь. Это он по себе знал. Его полушубок, телогрейка, ватные штаны и валенки те пло держали, но недолго. А мороз уже крепчал, над голо вой пробивались звезды. —- Старшина с кухней и одной лошадиной силой стоит за крайней хат;ой, ждет темноты, — сказал лейтенант. — А нам от этого не легче, — не успокаивался Выдря. — Коняку бы пожалел, заготовитель, — кто-то из бойцов вмешался в разговор. Вадим прислушивался к завязавшейся перепалке, которую не ожидал услышать в окопе, и все больше поддерживал про себя рассудительного бойца Фролова, предлагавшего пойти с котелками к кухне, так как беззащитная лошадь неизбежно попадет под пули, как только покажется на пригорке. С ним не соглашались. — Пока донесешь, все расплескаешь по воронкам и зачерпнуть будет нечего. А если и останется на дне — замерзнет, не угрызешь. — Не поддавайся на уговоры, — напутствовал лейтенант Иванцова, как только они отошли от пулеметчика. — Ты командир. Выдря — ворчун. До войны работал заготовителем в райпо. Всем надоел своими байками о заготовке бычка на хуторе у бабки и считает, что его место — старшины роты. Пулеметчик — шапка не по нем, так как он, видите ли, был заготовителем. Вблизи траншеи все чаще вспыхивали немецкие осветительные ракеты и подолгу висели над занесенным снегом нейтральным полем. Ни на минуту не прекращалась ружейная перестрелка, ставшая более частой с наступлением сумерек. Иванцов как новичок больше помалкивал, прислушивался и присматривался к командиру взвода, круглое лицо которого было открытым и добрым. На нем, казалось, застыла улыбка и не заметно было ни единой складки озабоченности. Неожиданно засвистели мины и снаряды. Они со звоном, как послышалось Иванцову, вонзались в мерзлую землю и с треском разрывались поблизости. — Вот гад, — выругался Выдря, — знает, шо кухню поджидаем. Дав бы пообидать и старшину побачить. Все присели на дно траншеи, огонь усиливался. Командир взвода, прислонившись к стенке траншеи и чуть откинув голову назад, широко открытыми глазами смотрел вверх. Иванцов сел рядом, сжался в комок, казалось, замер, а Выдря суетился некоторое время, потом стал на колени, опустив голову, и в таком положении оставался до конца артиллерийского налета. На его спину сыпалась земля, шлепались о полушубок мерзлые комья. Иванцов впервые услышал, как шуршат осколки, как кричат и стонут раненые. Ему хотелось зажать руками уши, но рядом был лейтенант, и он не решился это сделать. Как только разрывы, отодвинувшись от траншеи в тыл батальона, загрохотали в деревне, лейтенант стряхнул с себя мерзлую землю, поправил снаряжение и, обращаясь к Иванцову, сказал: — Я побежал на левый фланг, посмотрю, что там, а ты оставайся здесь.’ — Есть, — ответил тихо Иванцов. Лейтенант, уловив это неуверенное «есть», толкнул его ободряюще в бок. Иванцов еще не отошел от артналета и по-другому сказать не мог. Голос выдал его в одном слове. — Огневую проходил? — спросил лейтенант. — Проходил. — Тактику? — Проходил. — Вот и командуй. Держи траншею, товарищ пом-комвзвода, так, чтобы фриц не прорвался к деревне. И только … Иванцов вернулся к пулеметчику, все еще сидевшему на,-дне траншеи. Пулемет стоял на бруствере. Выдря никак не реагировал на то, что помкомвзвода стоял перед ним во весь рост и осматривал пулемет. Его это как бы не касалось. — Выдря, к пулемету! — с возмущением спросил Иванцов. Пулеметчик, запрокинув голову, посмотрел на командира и с неохотой, тяжело поднимаясь, буркнул: — Сам знаю. Пороху не нюхал, а кричишь. — Прекратить разговоры! Пулемет весь в земле, а ты сидишь. — Все по местам, — командовал Иванцов, пробираясь по кое-где обвалившейся после обстрела траншее. Стрелки уже припали к винтовкам, отвечая на трескотню немецких пулеметов и автоматов. Надо было показать, что оборона, несмотря на артналет, жива и активно действует. Молчал пока ручной пулемет Выдри, но помкомвзвода, вернувшись к нему, и не настаивал, чтобы тот строчил и обнаружил себя. Увидев вновь около себя беспокойного курсанта, Выдря склонился над пулеметом, усердно протирая его рукавицей. Иванцов услышал звонкий металлический щелчок по каске пулеметчика, и на его глазах обмякший Выдря как подкошенный свалился на дно траншеи. Еще не разобравшись, что произошло, но предчувствуя самое страшное, помкомвзвода стал звать на помощь санитара, которого поблизости не было. Прибежал Фролов, склонился над Выдрей, расстегнул полушубок на груди, долго слушал. — Санитар не нужен, — проронил он, а по траншее все еще передавалось: — «Санитара в третий взвод». Иванцов и сам уже видел пулевое отверстие в каске и струйку крови на небритом лице Выдри. Санитар не появлялся, и помкомвзвода помог Фролову поднять убитого из траншеи, гак как его нельзя было обойти, он мешал живым ходить и воевать. Подошел еще один боец, и они втроем подняли Семена Выдрю и положили у кромки тыловой стороны траншеи. Фролов подобрал свисшую в окоп руку убитого и положил ее на грудь. К этому времени в ведре принесли остывшую гречневую кашу и раскладывали по котелкам. Хлеб выдали на весь день рано утром, в темноте, но, ни у кого уже не осталось ни крошки. — Помянем Семена кашей, — сказал Фролов. Никто не проронил ни слова. Он каждому в котелок добавил по ложке из оставшейся порции Выдри. Ночь выдалась звездной. Мороз крепчал, насквозь пронизывал Иванцова, ставшего на место убитого пулеметчика. Как он ни старался разогреться, делая разного рода упражнения, как на утренней зарядке в училище, холод одолевал его. Фролов заметил частые приседания и потоптывания помкомвзвода, обхватившего себя руками, подошел поближе. — Что, замерзаешь? — Холодно, — признался Иванцов. По спине и бокам у него все чаще прокатывались мурашки, остывшее белье холодило тело, на ногах едва чувствовались пальцы. — Придется побеспокоить Выдрю,— сказал Фролов. — Ни за что, — догадался Иванцов. — Замерзнешь до утра. А он обойдется телогрейкой. Так что мы его не обидим. — Еще раз говорю: надевать не буду. Фролов не послушал Иванцова, вылез из траншеи, прилег рядом с Выдрей, расстегнул на нем ремень и снял полушубок, оставив его в одном черном ватнике на снегу. — Надевай, — бросил Фролов на Иванцова полушубок и сам спрыгнул в траншею. — Не буду. Фролов, как после тяжелой работы, неторопливо свертывал цигарку, раздумывая, как ему поступить с упрямым курсантом. — Курить будешь? — Не курю, — ответил Иванцов. — Иван, закури, — позвал стрелка Фролов и рассказал ему об отказе помкомвзвода надеть полушубок. Не упрямство и не брезгливость владели Вадимом, а мальчишеская боязнь взять одежду убитого, лежавшего перед ним. До этого он видел похороны со стороны, стараясь не смотреть на покойника. И вдруг ему так просто, по-житейски, предложили облачиться в это страшное одеяние. Война не считалась ни с какими представлениями школьника, в одно мгновение обнажила свою жестокость и все глубже в первую же фронтовую ночь ломилась в его неокрепшую душу, обжигая ее каленым железом, заставляла открытыми глазами глядеть на побелевшее лицо убитого. — Ничего, привыкнет, — рассуждал Иван. — Я в гражданскую тоже боялся убитых. По молодости. Пройдет. Иванцов, прислушиваясь к разговору, несколько убавил свои упражнения, но не переставал топтаться. Фролов снял свой полушубок и набросил его на плечи Иванцова, а сам надел полушубок Выдри. — Как, Иван, ничего? — подпоясываясь ремнем, спросил Фролов. — Подожди, присветит. Где-то поблизости взвилась осветительная ракета немцев, залившая ярким светом траншею.. — Как по заказу. Под мышками не жмет? — поинтересовался Иван. — Вроде бы нет, —Ну, тогда носи на здоровье. Иванцов прямо на шинель надел полушубок и присел на корточки, чтобы прикрыть полами сапоги и согреть ноги. Фролов и Иван тихо между собою переговаривались, часто курили, вспоминали своих знакомых, работу, дом. Иванцов сидел рядом молча, ловил себя на мысли, что ему нечего рассказать им, годившимся ему в отцы, и чувствовал себя неловко. Вся его биография укладывалась в три-четыре строчки., Окончил среднюю школу, поступил: в военное училище, не доучился — направили в действующую армию. И теперь он вместе с ними. Не рассказывать же им о том, как .писал сочинения, хотя и на героические темы. — Ему хотелось побыстрее показать, что он теперь та кой же фронтовик, как и они, что воюет на равных, без всяких скидок на то, что пороху не нюхал. Слова эти, сказанные Выдрей, задели Иванцова за живое, но он тогда сдержался, понимая, что, в общем-то, пулеметчик был прав. — — . — Кто тут у вас ранен? — спрашивал донесшийся до него женский голос. Иванцов не поверил своим ушам. — Опоздала малость, сестричка, — ответил ей Фролов. — Передай там, пусть теперь могильщики приходят. Вон лежит …. Иванцов увидел невысокую- девушку в полушубке, шапке-ушанке, в валенках и с большой санитарной сумкой на плече. — Не замерзаете? — спросила она участливо. — Было дело, — ответил Иван. —. Но мы утеплили нашего курсанта. И нам теплее стало. — Курсанта?! — удивилась девушка, видимо, не поверив бойцу. — Проходит практику. — Кто она? — спросил Иванцов, когда девушка скрылась в извилистой траншее. — Считай, согрелся, — отозвался Иван, — раз дев чатами интересуешься. Санинструктор. Бедовая дивчина. Утром на заснеженном поле у деревни снова загрохотал бой. Тяжело раненый в середине короткого декабрьского дня командир взвода, беспомощно лежавший на волокуше, которую тащила за собой санинструктор, только и осилил: — Командуй, Иванцов… Командовать было почти некем. Во взводе, оказавшемся в центре обороны, повыбило больше половины из тех, кто оставался к утру. На дне траншеи застыли Иван, Фролов и другие. Иванцов ни на минуту не выпускал из рук пулемет. Но деревню пришлось оставить. Через неделю, на исходе первого дня декабрьского наступления сорок первого, сформированная из уцелевших курсантов рота по приказу самого командарма штурмом освободила наполовину сожженную деревню. Комбат, водивший курсантов в атаку, увидев на поле за деревней Иванцова, склонившегося над одним из убитых, черневших на снегу, сказал: — Ну что, курсант, приуныл?.. Война. Вставай, пошли. Впереди еще столько деревень…— и, помолчав, ободряюще добавил: — Деревню сдавал будучи помкомвзвода, а брал уже командиром взвода. Экзамен выдержал. Лейтенанта присвоим. В тот день Иванцову до восемнадцати не доставало ровно месяца. Позади была первая атака. Вадим приходил в себя, толком еще не понимая, что побывал в самом пекле. Помимо его воли им владело ощущение расслабленности к полного безразличия ко всем страхам, витавшим на отвоеванном поле. Вокруг лежали многие из тех семидесяти его сверстников, лежали с открытыми глазами, в которых застыли последние мгновения последнего шага на земле. И он мог лежать среди них. Ничего таинственного теперь он в этом не видел. А война не унималась — грохотали разрывы, шуршали осколки, завывали пули, в кровавом зареве догорала деревня. Вадиму хотелось сказать комбату, что искал на поле убитого в атаке друга, Петра, мечтавшего стать лейтенантом, но не произнес ни слова, собрав все силы, чтобы удержать подкатившийся к горлу комок. … Поезд подходил к Москве. Иванцов зашел в купе невольно столкнулся с попутчиком, дымившим сигаретой. Сказал ему: — Когда будешь писать, упомяни для истории пункт; неписаного устава фронтовиков. Нам тогда было столька же, сколько тебе, если не меньше. — Что за пункт? — Не забывай, что жив остался потому, что воевавшие рядом пали в бою. Перед ними — теми, кто не пришел с кровавых полей — все мы, вернувшиеся с войны и ныне живущие, в вечном неоплатном долгу. А раз так, мы им обязаны не вообще, а в частностях, в каждую секунду нашей жизни, в каждый момент нашей совести. Совесть нашего поколения чиста — оно повергло фашизм, отстояло Отечество, оплатив Победу слишком дорогой ценой. Забывать и нарушать этот пункт никому не дано, поэтому я вот не расстаюсь с уставом и не расстанусь до конца своих дней.
Иванцов вскинул на плечо потертый фронтовой вещмешок и вышел из купе.
… На следующий день Иванцов с обнаженной головой искал на братской могиле однополчан, у той деревни под Москвой, в длинном списке павших фамилию Петра, громче всех кричавшего в атаке «ура». Но так.и не нашел…
У этого вечного покоя павших он ощутил необыкновенную тишину, отдававшуюся звоном в ушах. Сюда не доносился незатихающий шум большого города, по улицам которого только что катился в нескончаемом потоке машин автобус с притихшими фронтовиками. И сколько было видно вокруг с того места, где стоял на пригорке Иванцов, ничего не напоминало о войне.
Но те четыре года и пройденный по окопам и траншеям долгий путь навсегда остались в его памяти, как и однополчанин и сверстник Петр, родившийся в русской деревеньке Долах, каких много разбросано на необъятных российских просторах. Но для него то родное место было самим дорогим на всей земле, ведь любовь к маленькой родине живет в сердце каждого русского. Там, в тихой деревеньке, стоял отчий дом, унаследованный его отцом от деда: хата под соломенной крышей. Там осталась его мать, о которой он вспоминал с сыновней любовью. Она долго разыскивала его могилку, но так и не нашла, как не нашли своих сыновей по сей день многие матери. Трудно это сделать на слишком густо усеянной бесчисленными братскими могилами фронтовой дороге от Москвы до Берлина. Далеко не прямая она была, с отступлениями и наступлениями, с потерями на каждом ее метре, но с непоколебимой верой советских солдат в Победу. На груди Иванцова пройденный им путь был обозначен двумя дорогими ему медалями: «За оборону Москвы» и «За взятие Берлина». Зафиксирован, так сказать, документально и отмечен знаками, как верстовыми столбами.
Война безжалостно переделывала Иванцова на свой лад, приспосабливала вчерашнего школьника ко всему тому, что нужно на войне, ломала, гнула, морозила на снегу, месяцами держала на голодном пайке, бросала то в огонь, то в воду, то на госпитальную койку, требовала больше убивать врагов и плотнее прижиматься к огненному валу нашего бога войны — артиллерии, и не только не отставать в атаке, идти вперед, но и вести за собою роту солдат на врага. Все это осталось позади. Прошло. И фронтовику уже самому не верилось, что все это кануло в Лету. У братской могилы он вздохнул, как вздыхают, возвращаясь к порогу родного дома после долгой изнурительной дороги.
Но на чувство -раскованности и удовлетворения, что остался жив, накатывалась огромная тяжесть пережитого, давившего на Иванцова, как будто все фронтовые раздумья и боли слепились в одну огромную глыбу вырытой им за четыре года окопной земли. И сколько он ни пытался встряхнуться, сбросить с себя этот груз, избавиться от нахлынувших мыслей, забыться — из этого ничего не выходило. Наверное, потому что за годы войны постарел, вернулся с фронта молодым стариком, хотя ему в победном году исполнилось всего двадцать один год.
… И совсем недавно, читая в одной газете списки павших воинов, Иванцов вдруг увидел фамилию Петра, значившегося без вести пропавшим. В списках в основном были его сверстники, 1924 года рождения, — года наиболее выбитого на войне. Из каждых ста уцелели лишь трое.
«Кому же сообщить, что на страницах газеты «воскрес» Петр? — задумался Иванцов. — Ведь прошло пятьдесят лёт.. Некому. Как всегда запоздали».
Единственным утешением оставалось только то, что живущие все-таки вспомнили о безымянно закопанных воинах, отдавших жизни за Отечество.

ПРИМЕЧАНИЯ
Бруствер — земляная насыпь на наружной стороне окопа.
Кануть в Лету — быть забытым, бесследно исчезнуть. (Лета — в древнегреческой мифологии — река забвения в царстве мертвых).
Нейтральное поле (зона, полоса) — пространство, на котором, по соглашению, не должны вестись военные действия, располагаться военные силы.
Рекрут — в русской (XVIII — XIX вв.) и иностранных армиях: лицо, принятое на военную службу по найму или по повинности.
Устав — свод правил,, положений, устанавливающих организацию, устройство, порядок деятельности чего-нибудь.
Фиксировать — 1. Отмечать на бумаге или в сознании (записывать, -зарисовывать, запоминать). 2. Окончательно устанавливать.



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *