ТУМАСОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ

ТУМАСОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ

ТУМАСОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ

ТУМАСОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ
Б. Тумасов родился 20 декабря 1926 года на Кубани в станице Уманской (ныне Ленинградская).
Юношеские годы будущего писа-дедясовпали с, войной. В шестнадцать лет он становится солдатом. Четверть века спустя Б. Тумасов напишет повесть «За порогом Юности», посвятив ее памяти погибших товарищей.
После демобилизации он учится в Ростовском университете, работает учителем в школах Краснодара.
«Вероятно, от любви к истории я стал писателем, — говорит Б. Тумасов. — Задачу художественного исторического произведения, будь то повесть или роман, иначе не мыслю, как воспитывать к читателе осмысленное чувство высокого патриотизма».
Б. Тумасов — ученый и писатель. Он автор исторических повестей и романов: «На рубежах южных» (1962 г.), «Русь залесская» (1966 г.), «Земля незнаемая» (1972 г.), «Зори лютые» (1.976 г.), «Лихолетье» (1979 г.), «Землей да волей жалованы будете», «Набатный год», «Братушки» и других. Его книги — о российской истории от Киевской и Московской Руси до России XIX века.
Романам и повестям Бориса Тумасова присуща правдивость исторического сюжета, увлекательность, а в языке — осторожность в обращении с устаревшей лексикой.
Его книги издавались в Москве, Краснодаре, публиковались в альманахе «Кубань», журнале «Москва».
Б. Тумасов — член Союза писателей России с 1967 года.

НА РУБЕЖАХ ЮЖНЫХ
Светлой памяти учителя моего — профессора Владимира Федоровича Шарапова
посвящаю
(ИЗ ЧАСТИ ПЕРВОЙ)
ДОЛЯ КАЗАЧЬЯ
Глава 1
Там, где над Кавказским хребтом поднимается Эльбрус, одетый в белую снежную папаху, из древнего ледника вытекают три чистых ручья. Легкие и стремительные, мчатся они, как горные козы — куланы. И карачаевцы, жившие в этих местах, так и прозвали эти быстрые потоки: Учкулан — три козы. Убегая от вечных холодов, они сливаются у аула Учкулан, образуя Кубань-реку. Течет Кубань через землю черкесскую и землю казачью, поворачивает на запад, набирает силы и, широкая, полноводная, уходит к морю.
Вдоль реки — южная граница русской земли. Многое видела буйная Кубань: и стремительных скифов, и отряды готов, свирепых гуннов царя Атиллы и кочевников болгар, вежи печенегов и половцев. Топтали ее гривастые степные скакуны воинов Чингисхана. Народы приходили и уходили. В степи вырастали новые могильные курганы, а Кубань оставалась прежней — бурной, полноводной, яростной…
В конце XVIII века с Украины на Кубань, на земли бывшего русского княжества Тмутараканского, переселились запорожские казаки, названные незадолго до этого черноморскими. Пришли они сюда, на южный рубеж государства Российского, по велению царицы, чтобы своими станицами закрыть дорогу на Русь туркам и немирным абрекам.
С той поры и стала заселяться кубанская земля.

Весна пришла на Кубань. Старые вербы полощут сочные листья в мутной воде. Ветер гонит рваные тучи, со свистом проносится по безлюдным станичным улицам и, ударяясь о белые мазанки, вырывается в степь. Рано пробудилась в этот день станица Васюринская. Длинной лентой белых хат вытянулась она на правом обрывистом берегу Кубани. Многое напоминает в ней о гордом прошлом Запорожской Сечи. Вспоминали старики, что еще в начале XVI века объявился на Сечи казак Васюринский. Храбростью снискал он уважение своих боевых товарищей, и когда стали казаки делиться на курени, избрали они его куренным атаманом. Шли годы, много было атаманов, а имя Васюринского прочно закрепилось за куренем. Потомки тех запорожцев, казаки этого куреня, и основали на Кубани сторожевую станицу Васюринскую…
Ранним утром с ночного лова возвращался в станицу молодой казак Федор Дикун. Кубань, вспененная, дикая, мчала лодку вдоль рыжей кручи, норовила разбить ее. Но Федору любо померяться силой с буйной рекой. Крепкий, ладный, он ловко работает веслами. Еще и солнце не выгрело, а ему жарко. На смуглом лице выступили капельки пота. Федор вытирает их рукавом свитки. На дне лодки, разбрасывая брызги, бьется двухаршинный сом, мучительно зевает большим ртом. Дикун приналег на весла. Они протяжно скрипят в уключинах. Наконец, вырвавшись из стремнины, Федор погнал лодку к берегу, низким голосом запел:
Дремлет явор над водою,
К речке нахилился.
На казачьем сердце горе,
Хлопец зажурился… Федор не видел, как, услышав его песню, ускорила шаг молодая казачка, спускавшаяся по крутой тропинке к реке. Только ведра быстрее закачались на расписном ко-

ромысле. Придерживая их, казачка смотрела на сильного гребца, и в губах ее пряталась улыбка.
Сбежав к вербам, возЯе которых казаки обычно чалили свои лодки, девушка поставила ведра и затаилась у дерева. А песня неслась над Кубанью:
Рад бы явор не клониться —
Речка корни моет.
Рад казак бы не журиться,
Да сердечко ноет. Лодка быстро приближалась. Зашуршав по песку, она мягко толкнулась о берег.
— С чего ж оно у тебя ноет? — раздался девичий
голос.
Федор резко обернулся.
— Анна! И как же я тебя не заметил?
С минуту они смотрели друг на друга, не пряча своей радости. Потом девушка смутилась, отвела взгляд.
— Эх ты, казаче! За песней и абрека просмотришь. Он бы тебя враз связал, — проговорила она.
— Не свяжет! Я его вот так. — Федор1 подхватил Анну, легко поднял ее.
— Пусти, сбесился, — попыталась вырваться она. — Увидят. Вон, глянь!
Он выпустил ее, посмотрел на обрыв, но там никого не было. А девушка, разрумянившаяся, счастливая, уже набирала в ведра воду.
Было время, когда Федька Дикун и внимания не обращал на соседку, атаманскую дочку Анну. Была она лет на десять моложе Федьки —г- угловатая, большеротая, темноглазая. Случалось, что Федька «галкой» ее дразнил. И вдруг к шестнадцати годам черная, голенастая галка превратилась в красавицу. Тугой силой налились плечи. Голова черной косой опоясана, темные глаза прямо в сердце просятся.
Понял тогда Федор, что не жить ему без этих глаз, без этой веселой и гордой улыбки…
— Анна!

Он шагнул к девушке.
— Вот подойди, так и остужу, — добродушно при
грозила Анна и, подняв коромысло, легко пошла наверх.
Федор не сводил с нее глаз.
— Аннушка, — окликнул он.
Она обернулась.
., — Приду вечером. Выйдешь? Анна улыбнулась.
— Приходи, коли не боишься.
— А чего мне бояться? — Федор нахмурился.
— Ну-ну, приходи! — крикнула Анна.
Она ушла, а Федор все еще стоял, задумавшись.
Двор Федора Дикуна выходил в глубокую балку, поросшую молодым дубняком и колючим терновником. У самого плетня маленькая выбеленная хатка под чаканом. Ее единственное подслеповатое оконце, затянутое бычьим пузырем, смотрит робко и сиротливо. К хатке пристроен сарай. Он еще не покрыт, и его дубовые стропила напоминают ребра скелета. В сарае пусто. Хозяин строит его, надеясь со временем обзавестись конем, а может быть, и коровой. По всему двору ветер разбросал прошлогодний курай, сухие листья камыша. Живет Дикун вдвоем с матерью, круглый год батрачит у соседа, атамана.
Напротив, через дорогу, подворье станичного атамана Балябы. Просторная хата гордо глядит тремя окнами с резными наличниками. Окна сверкают дорогими стеклами. У двери два столба держат крашенный голубой краской навес над крылечком. Под одну крышу с хатой сарай, за ним — подкат для арбы. В другом углу двора приземистая кошара, а рядом длинная скирда сена. Посреди двора колодец с журавлем.
Крепкое хозяйство у атамана: две пары коней, коров дойных четыре и овец не меньше полусотни. А семья — сам Степан Матвеевич с женой Евдокией да дочь Анна. Степану Матвеевичу за сорок. Ростом он невелик, но дородный и в движениях медлительный. Оскалом мелких зубов и злым взглядом Баляба напоминает хищного хоря.

Восьмой год держит он атаманскую булаву в своих цепких руках. И любит он только эту булаву да дочку Анну. В последний год не раз сваты заходили во двор Балябы, но атаман только отговаривался от них:
— Не пора еще, да и нам: наша девка не в тягость!
Ходили по станице слухи, что думает Баляба отдать
свою дочь за какого-нибудь богатея.
Замечал Степан Матвеевич, как иногда украдкой от него поглядывала Анна на Федора Дикуна. До поры до времени прималчивал Баляба. То ли надеялся, что пройдет это у девки само собой, то ли сдерживался, «чтобы не трогать Федора. Видно, помнил атаман, как в’турецкую войну, когда насели на него четверо янычар, Федькин отец пробился к нему и спас от смерти. В том бою срубили янычары смелого Дикуна. Перед смертью просил он Сте- ‘ пана Матвеевича не забывать его семью. И тот поклялся в этом умирающему…
В воскресенье, после сытного обеда, Степан Матвеевич был в хорошем настроении. Он встал из-за стола, набил самосадом отделанную красной медью люльку, кресалом высек искру. Трут затлел, распространяя по горнице едкий дымок.
— Ишь, вони наделал, — ворчала Евдокия.
Степан Матвеевич промолчал. Ему было лень всту
пать в пререкания.
— Баба она и есть баба, — только и сказал он.
Его глаза медленно блуждали по выбеленным сте
нам.
Евдокия вышла, сердито хлопнув дверью.
Из ,кухни доносился стук мисок: Анна убирала со стола.
Выкурив люльку, Степан Матвеевич выбил ее об мозолистую ладонь, откашлялся и теперь раздумывал, куда бы пойти. Сидеть в хате не хотелось, по двору делать нечего.
На свежесмазанный земляной пол выполз черный таракан. Баляба занес над ним ногу, но в ту минуту скрип-

Он шагнул ic девушке, •
— Вот подойди, так и остужу, — добродушно при
грозила Анна и, подняв коромысло, легко пошла наверх.
Федор не сводил с нее глаз.
— Аннушка, — окликнул он. Она обернулась.
— Приду вечером. Выйдешь? Анна улыбнулась.
— Приходи, коли не боишься.
— А чего мне бояться? — Федор нахмурился.
— Ну-ну, приходи! — крикнула Анна.
Она ушла, а Федор все еще стоял, задумавшись.
Двор Федора Дикуна выходил в глубокую балку, поросшую молодым дубняком и колючим терновником. У самого плетня маленькая выбеленная хатка под чаканом. Ее единственное подслеповатое оконце, затянутое бычьим пузырем, смотрит робко и сиротливо. К хатке пристроен сарай. Он еще не покрыт, и его дубовые стропила напоминают ребра скелета. В сарае пусто. Хозяин строит его, надеясь со временем обзавестись конем, а может быть, и коровой. По всему двору ветер разбросал прошлогодний курай, сухие листья камыша. Живет Дикун вдвоем с ма-т.ерью, круглый год батрачит у соседа, атамана.
Напротив, через дорогу, подворье станичного атамана Балябы. Просторная хата гордо глядит тремя окнами с резными наличниками. Окна сверкают дорогими стеклами. У двери два столба держат крашенный голубой краской навес над крылечком. Под одну крышу с хатой сарай, за ним — подкат для арбы. В другом углу двора приземистая кошара, а рядом длинная скирда сена. Посреди двора колодец с журавлем.
Крепкое хозяйство у атамана: две пары коней, коров дойных четыре и овец не меньше полусотни. А семья — сам Степан Матвеевич с женой Евдокией да дочь Анна. Степану Матвеевичу за сорок. Ростом он невелик, но дородный и в движениях медлительный. Оскалом мелких зубов и злым взглядом Баляба напоминает хищного хоря.

Восьмой год держиг он атаманскую булаву в своих цепких руках. И любит он только эту булаву да дочку Анну. В последний год не раз сваты заходили во двор Балябы, Но атаман только отговаривался от них:
— Не пора еще, да и. нам наша девка не в тягость!
Ходили по станице слухи, что думает Баляба отдать
свою дочь за какого-нибудь богатея.
Замечал Степан Матвеевич, как иногда украдкой от него поглядывала Анна на Федора Дикуна. До поры до времени прималчивал Баляба. То ли надеялся, что пройдет это у девки само собой, то ли сдерживался, чтобы не трогать Федора. Видно, помнил атаман, как в турецкую войну, когда насели на него четверо янычар, Федькин отец пробился к нему и спас от смерти. В том бою срубили янычары смелого Дикуна. Перед смертью просил он Сте- ‘ пана Матвеевича не забывать его семью. И тот поклялся в этом умирающему…
В воскресенье, после сытного обеда, Степан Матвеевич был в хорошем настроении. Он встал из-за стола, набил самосадом отделанную красной медью люльку, кресалом высек искру. Трут затлел, распространяя по горнице едкий дымок.
— Ишь, вони наделал, — ворчала Евдокия.
Степан Матвеевич промолчал. Ему было лень всту
пать в пререкания.
— Баба она и есть баба, — только и сказал он.
Его глаза медленно блуждали по выбеленным сте
нам.
Евдокия вышла, сердито хлопнув дверью.
Из .кухни доносился стук мисок: Анна убирала со стола.
Выкурив люльку, Степан Матвеевич выбил ее об мозолистую ладонь, откашлялся и теперь раздумывал, куда бы пойти. Сидеть в хате не хотелось, по двору делать нечего.
На свежесмазанный земляной пол выполз черный таракан. Баляба занес над ним ногу, но в ту минуту скрип-

нула дверь. Степан Матвеевич лениво скосил глаза. У порога стоял Федор. На нем была новая свитка и новые шаровары. Юфтевые сапоги блестели от жирной смазки. Ди-кун мял в руках мерлушковую шапку, перешедшую ему от отца.
— К вам, Степан Матвеевич, — сказал он.
Баляба недоуменно глядел на Федора.
— И чего ты, Федька, так вырядился? — удивился он.
— К вам, Степан Матвеевич, — повторил Дикун.
— Ко мне, стало быть? — атаман прищурил маленькие глазки. — Ну, тогда кажи.
‘— Не знаю, как и речь держать…
— А ты садись да кажи, не бойсь…
Дикун присел на край скамьи, положил рядом шапку.
— Я, Степан Матвеевич, хочу вам сказать: по сердцу
мне Анна.
Брови атамана сошлись к переносице. Но он сдержал себя, притушил свой злобный взгляд и тихо, словно раздумывая, проговорил:
— Хм… Стало быть, по сердцу? А может, и сватов
Зашлешь? Ну так слухай. — И снова набив трубку, Баля
ба медленно продолжал: — Слухай, Федька, что я тебе
расскажу! Да… Был у меня смолоду жеребец, добрый конь.
Раз на крещение выехал я на Ордань. Санки кованые,
жеребец бежит, танцует, по льду подковками цокотит, —
Степан Матвеевич закрыл глаза, будто вспоминая, потом,
открыв, продолжал: — Да, смотрю, Евдокия, жинка моя
теперешняя, стоит, а с ней Марья, подружка ее. Я жереб
ца: тпру-у! «Садись, — кажу, — Евдокия, покатаю». А
она, стало быть, ломается. «Я одна не хочу, я с Марьей».
Да. Подождал, пока Евдокия села. А Марья ногу одну на
санки поставила, другой еще на льду стоит. Тут я как стеб-
нул жеребца. Он, стало быть, и рванул, а Марья брык на
лед и ноги задрала…

Баляба мелко засмеялся. Неожиданно оборвав смех, серьезно сказал: ‘
— Так вот, Федор, не лезъ, как та Марья, в чужие
санки. — И видя, что Дикун вскочил со скамейки и стоит
перед ним, прикрикнул: — Геть, голодранец, покуда я тебя
кнутом не отженил! Хозяйства моего захотел!
Федор ответил глухим голосом:
— Не милости просить я до вас приходил. И не хо
зяйство мне ваше нужно, хай оно вам. Батько мой жил
без него, и я проживу. — И, хлопнув дверью, вышел.
Весь остаток дня Степан Матвеевич ходил хмурый. За ужином сказал дочери:
— Ты слухай меня, Анна. Чтоб и в думке у тебя Федьки не было! Неровня он тебе, наймитом был, наймитом и сдохнет. Чуешь?
Анна уронила ложку, расплакалась.
— Ну чего, овца бесхвостая, нюни распустила? Ты меня слухай. А будешь еще с ним таскаться — кнутом отхожу.
— Да будет тебе, — попыталась вмешаться Евдокия.
— Умолкни, заступница!

— Все одно за другого не пойду! — отчаянно выкрикнула Анна.
— Вот я тебя! — взорвался Баляба. f— Поговори еще! Вожжами не только коней усмирить можно!
Баляба потянулся к миске… Доедали молча. После ужина Анна вышла во двор, обхватила столб у сарая, заплакала.
От плетня негромко окликнули:
— Анна!
Девушка оглянулась. По голосу узнала Федора. Торопливо подбежав к плетню, горячо зашептала:
— Батько ругается…
Дикун перемахнул через плетень, обнял ее.
— Ах, Анна! Батько твой думает, что я на его богатство зарюсь. Да пусть оно ему заместо гайтана.
— Сбежать бы нам, Федор…

Ничего не ответил ей Дикун, только припомнил, как бабка рассказывала ему в детстве о прадеде…
Был у одного барина в Московии крепостной — могучий мужик, замкнутый, нелюдимый. Оттого и звали его «Дикой». Однажды не угодил чем-то Дикой барину, и тот приказал высечь его. С того времени затаил мужик зло—бу. Как-то, подкараулив барина у леса, Дикой привязал его к дереву и засек до смерти. А потом бежал на Украину, в Сечь. Приняли его в Васюринский курень. Сам гетман Богдан за храбрость не раз Дикого жаловал. Может, и выслужился б он в старшины, да на беду полюбил дочку полковника. Убежали они с ней и тайно обвенчались. Разгневался полковник и отказался от дочери.
Прожил Дикой в бедности, оставив после себя хату пустую да сына. Отсюда и пошел род Дикунов.
— Нет, Аннушка, бежать-то некуда. Кто нас ждет на чужбине?
Из хаты вышла Евдокия. Вглядываясь в потемки,
позвала Анну. ‘ —
, гк * *
В небольшой хате, перегороженной надвое турлуч-ной перегородкой, помещается станичное правление. Первая комната — дежурка, во второй сидит атаман Баляба. Навалившись на стол, он разглядывает стоящего перед ним мужика средних лет, в лаптях, рваных холщовых штанах и выгоревшей рубахе навыпуск.
Мужик — беглый, крепостной. •
Степан Матвеевич цедит сквозь зубы: , — „Так, стало быть, к войску приписаться желание имеешь?
— Уже так, к вашей милости, — мужик кривит рот в просящей улыбке.
Атаман сонно зевает. Ему не хочется разговаривать. Он поворачивает голову и долго смотрит в окно. На плацу казачата гарцуют на хворостинках. Вот один из них, про-

галопировав к правлению, присел по большой надобности’ у самого порожка.
—Степан Матвеевич вскочил, высунулся до половины из окна, разгневанно закричал: • . — Геть, вражененок! ■ — • Казачонок кинулся наутек.
— Ишь, голодранец, плац запоганивает. — снова уса
живаясь на лавку, бурчит атаман.
*•. Мужик переминается с ноги на ногу, мнет шапку.
— Так с какой же губернии будешь? —‘.зевнув, продолжает допрос Баляба.
— Рязанские мы.
— Ишь ты, — Степан Матвеевич чешет затылок. — Издалека, стало быть. А зовут-то как?
— Митрий.
— Митрий? — лениво переспрашивает атаман и, ог-лядывая мужика, думает: .
«С Федькой треоа разделаться. Хай на кордон идет. А этого, пришлого, можно к себе взять. Дарма работать будет».
— Ну что ж, — с деланным добродушием говорит
атаман.— Приписать мы тебя, стало быть, припишем. А
жить у меня будешь. По хозяйству мне трошки пособишь…
—Премного вам благодарен…
Баляба снова зевает и, указывая на дверь, дает понять, что разговор закончен.
«Чегой-то на сон клонит, к дождю, что ли? — думает Баляба, глядя вслед мужику. — Пойти отдохнуть?»
Выйдя из правления, Степан Матвеевич издали заметил Пелагею Дикуниху.
— Карга, — буркнул он, намереваясь перейти на противоположную сторону улицы. И вдруг, передумав, окликнул:
— Эй, Пелагея, погоди трошки.
Из-под низко повязанного платка Дикуниха строго смотрела на атамана, поджав губы.

—^ Ты чего не заходишь? — приветливо спросил Ба-ляба. — В нужде живешь, может, и помог бы чем… Ведь ты для меня вроде сестры…
, — Спасибо на добром’слове, — холодно поблагодарила Пелагея.
— Ну смотри, твое дело, раз не нуждаешься, — и уже отходя, бросил: — А Федьке скоро на кордон итить, хай собирается. И так засиделся, из казака в бабу переделался…
Солнце закатилось за дальним курганом. От Кубани потянуло прохладой. Во дворах гремели подойниками хозяйки, ревели призывно коровы. На окраине станицы перебрехивались собаки.
Перейдя улицу, атаман миновал хату кума Терентия Троня. Жадными глазами пробежал по его длинному сараю. Терентий выводил коней к колоде. Степан Матвеевич даже не заговорил с ним, отвернулся от зависти.
Терентий Тронь разбогател еще в молодости. Рассказывали, что когда-то за Бугом, на одном украинском шляхе, проходившем мимо того села, в котором жил Терентий, ограбили почту. Указали на отца и сына Троней. Полиция долго вела дознание, но следов никаких не обнаружила. Старый Тронь умер в тюрьме, а Терентия выпустили.
Вернулся Тронь на Украину, а через год женился, купил пару лошадей, обзавелся хозяйством и вскоре стал самым богатым.
Не доходя -до своего двора, Баляба остановился у хаты вдовой казачки Лукерьи.
Оглянувшись, атаман открыл калитку, но тут его окликнула Евдокия. Только теперь Степан Матвеевич заметил выглядывавшую из-за плетня жену.
— Ах ты беспутный, — напала она на него. — И далась вам эта Душка! Вроде она медом мазанная, что вы к ней, как мухи, липнете.
Баляба почесал затылок.

— Ну вражья баба.! И чего лаешься? Что мне, стало быть, и глянуть нельзя? Я, может, за порядком доглядаю.
— У, глаза твои беспутные, в своем дворе за порядком бы доглядал! < … >
Глава 2 <
Тугим луком прогнулась Кубань. Бурная, неистовая в весенний паводок. У излучины, где в нее вливается Ка-расун, в два года выросла казачья крепость Екатеринодар. За peKoii, на левом берегу, — черкесская земля. Правый берег — русский, его стерегут черноморские казаки. Несут они пограничную службу от среднего течения реки, где у самого берега высится Александровское укрепление, до устья. Зорко стоят на страже казаки, На Елизаветинском, Ольгинском, Бугазском кордонах всегда готовы отразить нападение неприятеля конные казачьи сотни и отряды пластунов. В камышах, на звериных тропах, в густых кустарниках скрываются невидимые казачьи залоги. Придерживая коней, настороженно проезжают разъезды. Поперек седел у хмурых всадников пищали лежат. Чуть что — раздастся ли где выстрел или просигналят со сторожевой вышки, — как казаки, гикнув, аллюром мчатся на выручку к товарищам.
Екатеринодарская крепость — центр Черноморского войска. Высокий земляной вал, опоясывающий ее, порос колючим терновником. На валу пушки-единороги выставлены, дозорные ходят. В крепость один въезд — через обитые потускневшей медью ворота. Возле ворот караулка для пикета, рядом — приземистая пушка. Вышел из караулки старший пикета хорунжий Никита Собакарь, лениво раскурил люльку.
Утомительно однообразно тянется в крепости время. Иной раз за целый день ни одного человека не увидишь. Кругом крепости старый дремучий лес шумит, тоску навевает. От болот смрадом тянет…
Нет, раньше у Собакаря служба веселее шла. Сколь-

ко помнил себя Никита, вся жизнь прошла в битвах и тревогах. И куда только не бросала его казацкая судьбина! Рубился с ляхами, плавал на быстрых чайках в туретчину, ходил с отрядами запорожцев на Балканы помогать единоверцам.
А новые места кубанские —- коварные, обманчивые. То откуда-нибудь из чащобы прилетит неотвратимая черкесская пуля, то сломит казака болотная лихорадка.
Крепость еще строилась, а обочь нее уже кладбище раскинулось…
Смотрит Собакарь на войсковой майдан, на деревянный храм шестиглавый, что привезли черноморцы с собой разобранным с Заднепровья. Как бы огораживая майдан, по сторонам вросли в землю десятка полтора длинных глинобитных казарм-куреней. А за крайним куренем большое турлучное здание. Это войсковое правление, резиденция кошевого атамана.
Атамана сейчас нет, и все ‘дела за него исполняет войсковой судья.
У правления — коновязь. Подседланные кони мирно жуют сено, помахивают хвостами, звенят свисающими удилами.
Из правления быстро вышел казак. Нахлобучив папаху поглубже, подтянул подпругу, легко вскочил на коня и рысью подъехал к воротам.
— Открывай, хорунжий, срочный! — крикнул он на ходу. < … . ПРИМЕЧАНИЯ Абрек — в период присоединения Кавказа к России: горец, участвовавший в борьбе против царских войск и администрации, горец-партизан. Аллюр — способ хода, бега лошади. Арба — телега (двухколесная — в Крыму, на Кавказе и в Средней Азии, или длинная четырехколесная — на Украине).. Батрак — наемный сельскохозяйственный рабочий в помещичьем или кулацком хозяйстве. Гайтан — плетеный шнурок или тесьма для нательного креста. Готы — одно из древнегерманских племен. Гунны, — группа тюркских племен, вторгшихся в Европу в начале нашей эры. Кордон — 1. Пограничный или заградительный отряд, караул. 2. Место, где находится такой отряд или охрана. Кошара — овчарня, Курай — народное название растения из группы перекати-поле. >
Курень — 1. На Дону и Кубани: изба, дом. 2. В старину: отдельная часть запорожского казачьего войска.
Наймит — наемный работник.
Никита Собакарь — один из руководителей бунта
казаков в 1797 году.
Печенеги — древняя народность тюркского происхождения, кочевавшая в IX — XI вв. на юго-востоке Европы.
Половцы — древняя народность тюркского происхождения, кочевавшая на юго-востоке Европы в XI — нач. XIII в.
Резиденция — место пребывания правительства, высокопоставленного лица.
Скифы — общее название степных племен, кочевавших или живших оседло за несколько веков до нашей эры в Северном Причерноморье и прилегающих к нему областях.
Турлучное строение — плетневое, обмазанное глиной; плетневая мазанка.
Федор Дикун — руководитель восставших в 1797
году казаков.
Юфть — сорт прочной и мягкой кожи.
Янычары — привилегированная пехота в султанской Турции, использовавшаяся обычно в качестве полицейских, карательных войск.



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *