САЛЬНИКОВ ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

САЛЬНИКОВ ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

САЛЬНИКОВ ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

САЛЬНИКОВ ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
Ю. В. Сальников родился в Омске в 1918 году, в 1936-м окончил 10 классов в Новосибирске, с 1936 по 1941 -й учился в Московском Институте философии, литературы и истории, получил диплом «с отличием» в день начала Великой Отечественной войны.
С 1941 по 1943 год находился в рядах действующей армии на фронте, потом по обвинению в антисоветской агитации пребывал полтора года в Норильлаге, вернулся к полноправной гражданской жизни в 1945 году и пятнадцать лет (с 1946 по 1962-й) жил в Новосибирске, тде началась профессиональная литературная работа (корреспондент радио, заведующий литературной частью ТЮЗа, заведующий редакцией журнала «Сибирские огни»), а в 1952 году вышла первая книга рассказов «В кругу друзей», в 1954 году был принят в члены Союза писателей СССР.
За годы дальнейшей литературной работы вышло более тридцати книг в разных уголках страны — в Сибири, Краснодаре (где живет с 3 962 года) и в Москве («Молодая гвардия», «Детская литература», «Воен-издат», «Политиздат»). Большинство произведений посвящено школьникам среднего и старшего возраста и молодежи («Экзамен Гали Перфильевой», «Шестиклассники», «Чтобы всегда по справедливости», «Джемпер с синими елками», «Человек, помоги себе», «Рано или поздно»). На исторические темы написаны книги о Пугачеве и великом русском педагоге К. Д. Ушинском. Пьесы «Твоя семья», «Пусть не близка награда» и «Пена» шли на сценах театров. Молодежи адресованы публицистические книги «О жизни, любви и счастье» и «Жизнь без дублей».
Неизменна активность писателя как радио- и теле- публициста. С 1988 года Ю. Сальников — председатель Краснодарского краевого отделения Российского Детского Фонда.
Награжден медалью «За трудовую доблесть». Заслуженный работник культуры России.

ПАПА КОЛЯ
(Главы из повести)
Горик вышел на привокзальную площадь и остановился у края асфальтового разлива: ну зачем он здесь, в этом огромном городе за три тысячи километров от родного дома? Не смешно ли сказать: прикатил к папочке, . которого отродясь не видывал!
Мать с детства внушала, что отец-геолог погиб в экспедиции. А два года назад Горик обнаружил денежные переводы — их регулярно присылал какой-то неизвестный, но живой,, реальный Николай Петрович Тарасов. И мать призналась: она выдумала сказку про хорошего отца, лишь бы не упоминать об обманщике, бросившем их, когда Горику было полгода. Она и не упоминала о нем до последнего времени, пока не возникли-разговоры, куда $дтй сыну после школы.
«Только в институт!» — объявила мать, отвергая любые другие варианты. Учился же Горик так, что уверенности в успешном достижении’столь высокой цели не было. Тогда мать приняла непреклонное решение: «Поступишь в институт с помощью отца».
И объясняла: хотя он простой слесарь-инструментальщик, однако в своем городе человек авторитетный. Для доказательства она даже извлекла из своих архивов старую газету, на первой странице которой был отпечатан групповой снимок: делегаты всесоюзного совещания. В центре — внушительный мужчина. Детали в нечетком изображении скрадывались, но лицо вроде симпатичное. «Не сомневайся!— сказала мать. — Он обязан тебя устроить». Горик сомневался. Друг Ромка тому свидетель. Да разве мать переубедишь? Она вручила не только отцовский адрес, но и телефон. Откуда еще он у нее взялся? Ведь связи с Н. П. Тарасовым она не поддерживала — Горик знал точно. «Не твае.-де’ло рассуждать! — отчеканила мать. —

Учись использовать жизненные обстоятельства для своей пользы. И не церемонься — как приедешь, звони!»-. *
Она предусмотрела все, но не учла одного: поезд пришел слишком рано. Звонить пока было просто неприлично.
Горик вздохнул. Долговязый, тощий, в зеленой курточке и потертых джинсах, на голове берет, из-под него прямые до плеч волосы, за спиной на брезентовом ремне гитара. «Попугай!» — слышал он не раз за своей спиной на празднично-солнечных улицах кубанской столицы. Тем более, конечно, не вписывался его пестрый наряд здесь, в строгий колорит холодноватого сибирского города. «Ну да нехай! Сильная личность презирает суд толпы», — любил изрекать лучший друг Ромка.
Куда же направиться сейчас «сильной личности»?..
…Троллейбус довез до микрорайона, застроенного белыми многоэтажками. Корпус «Б» — как башня среди зданий кубиков.
На седьмой этаж вознес лифт. Три двери, на одной нужная цифра: «124». Горик нажал кнопку.
Открыла девушка — в сиреневом халатике, в тапоч
ках на босу ногу, черноглазая, черноволосая, коротко стри
женная. (
— Тарасов… Николай Петрович,— выдавил Горик, — здесь…
— Папа, тебя! — крикнула девушка в глубь квартиры и исчезла.
«Папа»,— успел отметить Горик. И увидел его. В белой рубашке и темных брюках, затягивая обеими руками галстук, появился на пороге комнаты высокий мужчина. Так вот каков он на самом деле — не в воображении, смутно рисующем портрет, что на старой выцветшей газете, а в яви: сегодняшний, быстрый в движениях, порывистый, с цепким взглядом и зычным голосом, — родной папаша.
— Проходи, — кивком пригласил он следовать за
собой. — Как себя Прохоров чувствует?

Как часто в мыслях., рисуя картину своего вторжения в дом родителя, Горик. с легкостью произносил фразочку «Здравствуйте, я ваша тетя!>> Или: «Привет, папаша, я ваше чадо!» Но сейчас язык не поворачивался, чтобы так шутить. Острый комок застрял в горле. Горик ответил хриплым голосом:
— Не от Прохорова л.
Отец пригляделся и улыбнулся.
— Да и впрямь,-не похож не пэтэушника. Ну а отку
да? И чем могу быть полезен. Только учти: спешу,— он
сказал это, продолжая собираться: снял со спинки стула
синий пиджак, надел его, начал рассовывать по карманам
лежащие на столе авторучку, расческу, какие-то бумаж
ки.
Горик вспомнил о мамином письме. Напоследок черканула несколько слов. Спасительное послание, избавляющее от излишних объяснений, было немедленно извлечено из кармана куртки. Горик не знал, о чем там написано — конверт заклеен, — но главную мысль мама выразила, очевидно, решительным требованием: «Помоги
Жорочке».
Отец надорвал конверт, развернул листок. Горик украдкой изучал отцовское лицо — крупные черты, прямой нос, волосы густые, непокорные, скорее всего, очень жесткие. На висках седина.
— Оля! Катерина! — загремел голос отца. Из кухни вышла маленькая женщина, гладко причесанная, вытирая о фартук руки; появилась из своей комнаты девушка.
— Вы знаете, кто это? — отец помедлил, глядя на Горика, словно не решался объявить, что прибыл нежданный отпрыск..И вдруг сказал очень просто: — Знакомьтесь — Егор!
И то, что назвал он сына не Жоржиком, как зовет мать, а каким-то простецким Егором, то, как сделал шаг, приблизившись, и обхватил за плечи, с улыбкой, а все, кто был в комнате, не проявили ненужного любопытст-

ва,— все это сняло с Горика тяжелую скованность, и он тоже освобожденно заулыбался.
— — Ну, рассказывай! — приказал отец.
Горик смутился — о чем рассказывать?
-■- Там… разве не понятно?
— Там понятно.— Отец затолкал письмо вместе с
конвертом в карман и объяснил: «В институт поступать
Егор приехал».
• — В какой? — встрепенулась Катерина.
— Не знаю еще. Посмотрю.
— Мы посмотрим. — Отец словно спешил перевести беседу на другую тему и повернулся к Катерине. — Я думаю, уступишь свои апартаменты. А как насчет завтрака? Сыт? Голоден?
•— Сейчас разогрею’, — сказала женщина и пошла на кухню.
— Давай сюда вещи. — Отец направился в комнату
Катерины.
< … >
…Едва они остались вдвоем, отец начал:
— Послушай, Егор. Давай начистоту. Я нарочно за
держался, чтобы без свидетелей. Принимаю тебя как отец.
Что, почему и отчего так получилось, когда-нибудь разбе
ремся. Верно?
Горик молчал. Он знал: такое пережить придется. Всякие объяснения: история родительских отношений — «было», «стало». До сих пор он не пытался вникать, сначала верил матери: погибший отец — хороший, чуть не герой. Потом молча пережил горечь утраты: отец бросил их. Значит — плохой. «Лучше забыть его, как забыл он о нас», — сказала мать. Однако было в ее словах много неясного. Забыть-то. забыл, а деньги слал. И если лучше забыть его, почему же сама снарядила сына в путь-дорогу сюда. Сейчас, конечно, отцу хочется обелить себя. Но если он начнет обвинять мать…
Горик поднял голову и поглядел на отца в упор, го-

товый закричать, если этот человек вздумает задеть ее хоть одним-единственным осуждающим словом. Только он этого не сделал, наоборот, сказал, будто прочитав Гориковы мысли:
— Прошлого ворошить не будем. Перед нами твое
будущее. Поэтому и хочу начистоту. Письмо, которое ты
привез… — Он вынул его. — Знаешь, что в нем? Нет?
Прочти.
Листок из тетради в клеточку. Мама любит писать на такой бумаге. Короткая записка предельно сухая, даже без обращения: «Никогда в жизни ни о. чем не просила вас. Но теперь перед вами мой сын. Сделайте же так, чтоб он попал в какой-нибудь институт. Уверена, если захотите, добьетесь этого любыми способа ми!!!». После трех восклицательных знаков размашистая мамина подпись выглядела как перчатка, брошенная с вызовом на дуэль, синяя перчатка на белых квадратах тетрадочного паркета.
Горик положил письмо на стол. Отец сразу заговорил:
— «Любыми способами». ‘Так вот знай. Хочешь по
ступать в институт — великолепно. Готовься. Сдавай.
Живи, учись. Еще-расскажу: принимаю как родного. Но…
никакой особой поддержки не жди. Никакими «любыми
способами» не пользуюсь для себя и не воспользуюсь ни
для кого. Катерина тоже сдавала самостоятельно. Сейчас
она студентка второго курса медицинского. Кое-кто из
родителей подыскивает своим детям теплые места, но,
полагаю, ты сам не захотел бы так — обходными маневра
ми? Не для того ведь добирался ко мне за тысячи кило
метров, верно?
Горик сидел, не шелохнувшись. Что ответить? Согласился на уговоры матери! Еще и Ромка подсыпал: «Съезди, авось подстрелишь в Сибири птичку-удачку». Соблазнили! Вот и сиди теперь олухом, красней перед папашей, который приколол вопросом: а каков ты сам? Честный

малый или из-тех хитромордых сынков, что устраивают свой насест за счет любвеобильных предков? А отец продолжал:
— Я заметил, как ты растерялся, когда Катерина спросила., кем хочешь быть. Оно и ясно:.ежели в «какой-нибудь» институт, значит, еще сам не знаешь, в какой. И я не стал при всех уточнять. А теперь скажу: присмотрись хорошенько. В нашем городе много вузов, перелистай справочники, телефон под рукой, выясняй, не теряй времени. Как аттестат?
— Нормально. На четверку тянет.
— Ну что ж, — кивнул отец. — Сейчас мне надо идти, потом еще поговорим. До вечера, Егор.
Он улыбнулся, но не сделал ни одного движения, чтобы приблизиться. И так упорно называл сына Егором!
После его ухода в квартире сделалось тихо, как в пустыне.
Егор прошелся по комнате. Да, получилось заваль-но. Ввалился в дом незваным просителем. И что ему, собственно, нужно?
«Устроиться полегче», согласно мамочкиному письму? Но разве уже не сполна получил он отповедь от человека, именуемого отцом? На что еще рассчитывать? На аттестат, который, скорее всего, и не тянет на четверку? На знания, которых не густо? Готовиться и сдавать, чтобы засыпаться и тем самый выставить себя на посмешище перед малознакомыми людьми? Нет! Довольно того, что есть! И пока не поздно, нужно отчаливать. Прощай, дорогой папунчик, прощай, веселая семейка. Горик схватил гитару, поднял с пола дорожную сумку. Но опустил ее.
А что, если все-таки попытаться сдать? «Куда-нибудь»…
< … >
Отец уехал в командировку — срочно, и несколько дней без него пролетели — лучше не надо! С Ольгой Ива-

новной и Катериной Горик легко нашел общий язык. А еще обнаружил: дом их широко распахнут для многих, и телефон не смолкает — то Николая Петровича требуют, то Катерину и даже Ольгу Ивановну из женсовета, — и идут гужом ученики отцовы с завода и пэтэушники, называя Отца не иначе, как «папой Колей»… Папа Коля. Сколько, однако, сынков у него!
…Вернулся он к вечеру в воскресенье, загромыхал с порога:
— Значит, в политехнический? Ладом! Недолго ко
лебался. А почему энергетика? Чем привлекает?
Не хватило духа признаться, что вся затея с политехом — сплошная авантюра. Однако не хотелось и лгать, — может быть, потому, что спрашивал отец с неподдельной заинтересованностью.
И, лишь бы побыстрее отстал отец, Горик буркнул: «Не знаю».
— Как не знаешь? А зачем же идешь? Чего добиваешься? Ну кончишь институт, а потом?
— Работать буду.
— Для чего?
— Для чего все работают1. Жить.
— Как жить? Какая цель-то у тебя?
— Цель?

— Ну да. Чего от жизни хочешь? Бойко отчеканить легче легкого:
— Пользу людям приносить!
Отец посмотрел пристально, поморщился:
— Как по шпаргалке. А ты бы мне от души. В чем
смысл собственной жизни видишь? Счастье свое каким
рисуешь? Давай уж как на исповеди.
Как на исповеди Горик не мог. Потому что попросту нечего ему было говорить. Шел он до сих пор по жизни не задумываясь, не оглядываясь — школа да дом с маминой любовью, аттестат впереди да какой-нибудь институт, именно какой-нибудь, все равно. Без диплома «ни нырнуть, ни вынырнуть» — РОМКИЕШ выражение. Так и скользил Ге-

оргий Тарасов без препятствий, стремясь соскользнуть… до чего? До какого счастья-то, в самом деле? Что потом? . Жена? Семья? Дом с машиной —‘полная чаша? …С мамой о будущем, конечно, говорили, но всегда как-то практически конкретно: отметки за год, предстоящий отдых летом. А чтобы пошире раздвинуть рамки, — в чем твое будущее счастье, в чем смысл твоей жизни? — такой задачи жать никогда не ставила.
Всякие слова об этом Георгий, конечно, с детства : слышал по радио и в школе. В восьмом классе даже приходил писатель, толкал пламенную речь про жизненную • позицию. И Раиса, класрук, обществоведница, все четыре года внушала высокие идеалы. Только это по теории. А по \ жизни? Живут люди и без всякой «высокой идеи». Как ! жила, например, мать. Была просто повседневная жизнь, заботе о хлебе насущном. Или нет! Если честно признаться — не просто о хлебе, а о вкусном хлебе! «Жорочка, что ! тебе сегодня сготовить? Жорочка, а что я тебе испекла! Жорочка, почему ты не съел пирожное?» А он потому и не съел, что не любит песочное, ему подавай заварное, и каш никаких не любит, а курицу ест только вареную, холодец же лишь при условии, ежели мясо провернуто через мясорубку. Потому-то здесь все еще давится за столом: не может привыкнуть. Для всех хорошо, а для него не так: не то едят, не так живут, непривычно одеваются. Катерина хоть и покупает себе модные платья, да и сама, мастерить умеет, но «модной дурой», как говорит, не стала, над «шикарными тряпичницами» смеется. И говорят не,только о еде да ценах на кофточки. Впрочем, и не то главное, о чем говорят, главное — как относятся к людям…
< … >
… У лифта пришлось задержаться — пожилая разносчица телеграмм вручила отцу белый квадратик: «Тарасову». Отец развернул и тут же передал Горику: «Тебе». Опять от мамы! «Какой выбрали институт?» Именно «вы-

брали», а не «выбрал». Мать упорно делала отца соучастником сыновней авантюры под кодовым названием «вуз».
— Ты что же, — спросил отец, когда вышли на улицу, —,не информируешь ее?
— Обгоняет события,— ответил Горик*,
— Любит тебя невыносимой любовью,— отец сказал это без улыбки, без иронии. И, помолчав, заговорил о другом. Но Горик уже его не слушал.
Невыносимая мамина любовь! Вот это сказано точно. Он всегда ощущал мучительную неотвратимость материнского внимания. С годами оно становилось все более тягостным. Даже когда учился в седьмом классе, мама водила его в школу. Смеялись сверстники, улыбались учителя, а он злился и, обманывая мать, убегал от нее. А она сердилась, упрекала его, а потом глотала таблетки, и он смирился — привык к ее постоянной опеке, при которой не нужно уже ни о чем думать самому.
И вот шагает рядом человек, который тоже не посторонний, родной отец, — это же надо только осознать: родной отец!.. Но он не опекает, наоборот, грубовато как бы оттолкнул от себя: действуй сам. А хорошо это или плохо? Кто скажет?
Давно-давно Горик наблюдал на берегу реки сцену. Высокий мускулистый мужчина безжалостно бросал в воду хилого парнишку, своего сына, чтобы тот научился плавать. Парнишка истошно кричал, а его отец упорно твердил: плыви. И парнишка поплыл. Захлебываясь, мучаясь, но поплыл. Когда же обессилел и начал барахтаться, уже не прося о спасении, мужчина ловко подхватил его сильными руками, прижал к себе и поцеловал в мокрую вихрастую голову.
Горика никто никогда не учил плавать. Конечно, он умеет: жить близко от Черного моря и не плавать — нелепо. Он умеет. Но нет в том заслуги ни маминой, ни этого человека, который шагает рядом. Может, и жестоко бросать маленького в воду, но зато ведь и спасают тебя сильные родные руки. А теперь, хотя и говорит о чем-то этот

человек, идущий рядом, слушать его все равно обидно, потому что слишком глубоко засела в сердце заноза: почему же ты никогда не был рядом со мной, батя, как тот высокий, мускулистый, чтобы помочь вовремя?
…Это было странно. Он совсем не хотел думать об отце, привычно злясь на него за все, когда-то им сделанное и не сделанное, пытаясь попросту вычеркнуть его из своей жизни… а сам? Сам не только думал о нем, но й все, что творилось вокруг, включал в содержание своего будто ни на секунду не прекращающегося с ним разговора.
< … >
Когда отец исчез за проходной, Горик вернулся к портрету и постоял перёд ним немного, мысленно отметив, что, наверное, не случайно вывесили его ближе всех к проходной- Не из особого ли уважения к слесарю-инструментальщику Н. П. Тарасову? А сейчас слесарь Тарасов ушел, не задав никаких вопросов, хотя мог бы их задать. И при этом, несомненно, спросил бы именно так: а боролся ли когда-нибудь ты за правду? Как бы ответил на такой вопрос его сын?
Один раз было — Горик-это хорошо помнит. Еще в первом классе. Он пришел тогда домой гордый, с расквашенным носом: заступился за девочку, которую обидел на улице.мальчишка. Мать чуть не рухнула в обморок. Кинулась целовать Жорочку, лечить его примочками и компрессами. Она так охала и причитала, будто избили ее. Й-ночью приснилась Горику — умирающая. Из закрытых глаз ее катились огромные слезы. К утру — после этих кошмаров — он решил твердо: все! Ни за кого на свете больше никогда не заступаться. Себе дороже. И с тех пор неуклонно следовал этому правилу.
Почему он вспомнил об этом? Неужели так цепко берут в плен отцовские вопросы — даже не заданные?..
< … >

А мать не оставляла в покое. Через день она прислала очередную телеграмму: «Политехнический хорошо. Но есть ли гарантия?»
— Какая гарантия? — удивилась Катерина, взгля
нув на бумажку, небрежно отброшенную Гориком в сто
рону.
Он тут же обругал себя за то, что не спрятал телеграмму, но Катя не настаивала на ответе, а отец, который услышал ее вопрос, промолчал.
У Горика мать вызвала глухое раздражение. Он поехал на почту и дал ей ответ: «Готовлюсь. Буду сдавать». А после традиционного «целую» добавил категорически: «На адрес отца.больще не пиши. Телеграфируй до востре-бовани я, г лав п очтамт».
Но через день, когда все были дома, раздался междугородний звонок:
— Жорочка, дорогой, здравствуй, что случилось.?
— У меня — ничего, а что?

— Почему — «не пиши»’. Отец говорил с кем-нй-будь?
— С кем, о чем?
— Ну, Жорочка, ты как маленький. Алло, алло! — она закричала очень громко. — Надо же поговорить с кем надо в институте, чтобы ты прошел! Что предпринял он? Дай ему трубку.
— Не слышу, плохо тебя слышу,— соврал Горик. — Послезавтра сдаю математику. Сдаю, да, больше не пиши, не звони, сообщу. — и он повесил трубку, ни на кого не глядя. Но никто ни о чем и не спрашивал, а ему было все равно неловко. Этой ее дотошной назойливостью начисто погасилась даже первоначальная радость, вспыхнувшая при звуке» родного голоса…
< … >
В политехе оценки за первый экзамен вывесили к полудню.
Горик протиснулся сквозь сгрудившихся у списков

и прочитал свою фамилию, а в строчке рядом с ней… что это? Очередная неожиданность и случайность? Или железная закономерность удачи? Он не тратил нервных клеток на излишние переживания: пусть хоть двойка. Но этим душевным равновесием достиг поразительного факта: получил четверку!
Что ж, при любой оценке этого факта — недурная победа! По крайней мере, можно явиться в дом отца с высоко поднятой головой. А то бы… Впрочем, ч^о «а то бы»? Разве Егору Тарасову не казалось всегда, что ему все равно, как о нем думают другие? Разве он не говорил: пусть кто_ хочет смеется над его гривой, над его попугайским костюмом, над чем угодно! Он — человек, презирающий рабскую зависимость от чужого мнения. Да, он говорил так. А оказалось? Оказалось — он не хочет позорного провала на экзамене, потому что было бы стыдно перед Ольгой Ивановной или Катериной. А может, и перед отцом?
Дома никого не было, но едва он вошел, зазвонил телефон.
Раздался Катеринин голос:
— ‘Как твоя математика?
Он ответил, она обрадовалась.
— Вот видишь!
— Что — «видишь»?
— Хорошее начало. Давай-давай, штурмуй! — сказала она теми же словами, что и отец накануне.
На этом разговор оборвался, а Егор улыбнулся. Он представил Ольгу Ивановну, которая тоже обрадуется, когда узнает про его четверку. Телефон опять затрещал. Егор уже нетерпеливо отозвался: «Ну что еще?». Он был уверен: звонит еще Катерина.
Но услышал знакомое, родное, певучее:
— Жорочка, дорогой! ■— голос совсем рядом.
— Мама, вот сейчас тебя хорошо слышно.
Она засмеялась:
—Еще бы не хорошо, если Я здесь.
— Где здесь? — * -*-

-— Ну где, где! В двух тагах от тебя. В гостинице «Сибирь». Прилетела я, ЖорочЕса. Не смогла утерпеть. Жду
тебя. Семнадцатый номер.
< … >
— Дорогой мальчик, КЯЕС ты, покажись, ну, ну, — она вертела его перед собой и разглядывала, любуясь шумно и суетливо, грузная, но подвижная, и, как всегда, яркая, красочная и остро пахнущая духами — сплошной натюрморт из разноцветных фруктов, которые тут же лежали россыпью на столе: красные яблоки, желтые груши, лиловые сливы, сизые гроздья раннего винограда, словно выставленные напоказ.
— Ты ешь, ешь, Жорочка, а потом пойдем к ЕЕему, я все выскажу, все, и потребую…
— Не надо, мама…
— Что не надо? Я же счастья хочу тебе, дурачок, и при чем тут кто-то, если надо устраивать свою жизнь, и не для того я приехала сюда, чтобы отдыхать в гостинице. Завтра пойду и в’институт, а с ним…
— С ним тоже завтра, хорошо, завтра? — начал уговаривать он. — Я сейчас в институт, а ты завтра — и туда, и куда хочешь, — завтра, очень тебя прошу, хорошо?
Она была полна энергии, всевозможных планов и уверенности в себе, и прилетела действительно не для отдыха в гостинице.
И все-таки он вырвал у нее обещание — до завтра никуда не ходить: он надеялся, что потом уговорит и вообще не вмешиваться…
Но, открывая ключом дверь в отцовскую квартиру, Егор понял: мама его обманула. До него долетел ее пронзительный голос. И, как видно, она была здесь уже давно.
Егор стоял в коридоре и слушал: атмосфера, можно догадаться, накаленная…
… — Только любовь к сыну заставила меня попросить вас,— гневно говорила мать. — Впервые в жизни! А вы?

— Вера Сергеевна,— отвечал отец,— окольные
пути — не мой принцип.
— «Принцип»! — передразнила мать. — Да можно ли жить о вашими принципами?
— Вот поэтому мы с вами и расстались когда-то, —
согласился отец. — У нас слишком разные понятия о жиз
ни, — в его голосе проскользнула усмешка.
Мать уловила ее.
— Вы тоже неплохо преуспели.— Она при этом все
же кривила душой — Егор знал: по ее понятиям, скром
ная квартира отца отнюдь не свидетельствовала о преуспе
вании в жизни… Все успехи людей мать измеряла лишь
тем, каков у них достаток.
Отец ответил по-прежнему сдержанно:
— Вы знаете, я никогда не стремился «преуспевать».
Оставаться в коридоре и подслушивать было непри
лично — Егор шагнул в комнату.
Мать с гневом обрушилась уже на него:
— Где пропадал? Как сдал второй экзамен?
Она не допускала и мысли, что он не сдавал. Но зачем оставлять ее и всех в неведении?
— Бросил я сдавать. Не буду студентом.
— Что? — Мать долго не могла произнести ни звука, глядя расширенными глазами, потом повернулась к отцу и сказала едва слышно, будто обессилев: — Вот оно, ваше влияние.
— Ну что вы, Вера Сергеевна, — отец развел руками. — Мог ли я отговаривать его от сдачи экзаменов в институт? Что случилось, Егор?
— Да! Что случилось, Жорочка?
Они спрашивали об одном и том же, но так по-разному! На какое же имя откликнуться и кому ответить? Он повернулся к отцу.
— Я понял, что энергетика не моё призвание. И вообще не буду поступать ни в какой институт.
— Ты что? — опять воскликнула мать и села на стул,

закачалась из стороны в сторону, как от мучительной боли. — Ты что говоришь? Подумай! Ведь пристроили бы.
— А я не хочу! Не хочу именно, чтобы пристраивали, поняла? Сам устроюсь, если нужно!
— К чему ты сам-то способен!
— Зачем же так, — вмешался отец. — Каждый на что-нибудь хорошее способен, а Егор, как я успел убедиться, парень не глупый. Тебя что, собственно, больше всего интересует?
Артист филармонии! Бухгалтер и геолог! Писатель и циркач! Про какие только профессии не молол он Катерине. Но не паясничать же сейчас. А что его интересует всерьез? Музыка или прически?
Он подумал 6 прическах как раз в тот момент, когда раздался звонок в квартиру и на пороге комнаты появились, впущенные Ольгой Ивановной, Катина подружка Ира и какая-то новая незнакомая девушка, такая же тоненькая и тоже с косой. И Егора осенило:
— Мадонны, привет! — воскликнул он.— А я вас
ждал! Как прикажете? Холодной укладкой или горячей
завивкой?
Ира, оторопело уставившись на него, по привычке сильно покраснела.
— Ты,— залепетала она,, — откуда знаешь?
— Что — знаю?
,— Что мы с Люсей… за этим? Нас пригласили на свадьбу, и мы… в общем, сделай нам, как мне тогда. Можешь?
Егор засмеялся. Это надо же! И выставил стул на середину комнаты, галантно раскланялся:
— Прошу! Дамский мастер к вашим услугам. Кто
первая?
Мать оборвала:
— А ну хватит! Идем отсюда немедленно.
— Да-да, идем, — сказал он с деланной покорностью. — Вот обслужу клиенток.

И пригласил вторично:
— Прошу.
Ира почувствовала неладное.
‘— Спасибо, извините, мы потом.— Подталкивая подругу, она выскользнула из комнаты.
Егор оглядел всех по очереди — — мать, отца, Ольгу Ивановну и сделал широкий жест, указывая на стул:
— Следующий! Постричь? Побрить?
— Прекрати! — мать ударила ладонью по столу. И тогда Егор сказал другим, сердитым голосом: —
• — Что шумишь? А если я стану парикмахером?
— Не говори ерунду!
— Почему.же это ерунда?— Егор повернулся к отцу. — Скажи ей: чем плохо, если мне нравится?
— Если ты не шутишь,— начал отец осторожно.
— Почему шучу? Сам говорил: главное в работе — «спасибо» от людей. А эти Как меня просили.
— У него в самом деле тогда хорошо получилось, — сказала Ольга Ивановна. — Сделал Ире прическу.
В таком случае можно пожелать успеха,— сказал отец не то все-таки в шутку, не то всерьез.
— Видишь! — подхватил Егор, обращаясь к матери.
— Да вы что, — растерянно пробормотала она, — издеваетесь надо мной?
— Послушайте, Вера Сергеевна…
— Нет, это уж вы послушайте! Если вы так на него повлияли, что ваш авторитет стал выше моего, если мои материнские чувства… Если ими можно пренебрегать… Тогда я скажу…
— Вера Сергеевна! — отец словно испугался.
— Нет уж! — она тряхнула головой и встала.
— Вера Сергеевна, — попыталась остановить и Ольга Ивановна.
Но было поздно.
— Знай! Он тебе и не отец. А совсем чужой! По доку
ментам— да. Но не родной. Родной тот… Как говорила

когда-то. Погиб. А этот… Расплачивается с нами за свою вину передо мной. И ничто тебя здесь с ними не связывает, ничто! — она вдруг закрыла лицо руками и, сев на стул, выставленный Егором, заплакала.
Ольга Ивановна поднесла стакан воды, мать слепо ткнулась губами, сделала несколько глотков.
Отец сидел на диване ссутулившись. Он не опровергал слов матери. Значит, правда? Вот уж неожиданность из всех неожиданностей!
Егор рванулся с места в Катеринину комнату, вытащил из-под кровати сумку, начал срывать с вешалки рубашки. На миг замер и потер уши — почему-то захолодели. А дышать нечем! Бросился к окну, распахнул форточку.
Чужой, значит… Чужой здесь. И отец это знал. Ольга Ивановна тоже. И Катерина. Да и Громаков. Все, все они фальшивили и разыгрывали его, как дурака.!А он? Принимал за чистую монету. И вел себя как дурак — выгнал Катерину из ее комнаты, стеснил всех по праву родственника, которым не является. Его оправдание — не знал! Но теперь-то знает. И значит, нечего оставаться — ни на секунду, ни на миг! Вещи снова полетели в сумку.
— Идем, Жорочка, идем! — мать стояла на пороге.
С ней? Нет! Она первая обманула его — послала к
чужим людям играть жалкую роль «родного сыночка». И учинила скандал. Отвратительный. Позорный. Нет!
— Ты иди, иди!
— Но я жду тебя.
— А ты — без меня. Иди, говорю, без меня!
— Ну хорошо, хорошо, — вдруг подчинилась она и
вышла.
«А отец— впрочем, какой «отец»? Тарасов! — встал с дивана и преградил Егору путь:
— Подожди. Давай разберемся.
; ; Что жу вот и пришла пора разбираться.. Не зря призывал он, ТарасовлНиколай Петрович, к этому с первого

дня. И вроде сам намеревался думать над тем, что произошло с ними. А что произошло? Семнадцать лет назад этот человек почему-то согласился записать на свое имя чужого ребенка. Сомнений нет — Егор ему чужой. Мать не из тех, кто годами ничего не требовала бы от родного отца своего сына. Будь он родной, не ограничивалась бы денежными переводами по исполнительному листу. Выжала бы с родного все до предела. А о Тарасове старалась не вспоминать, а когда изредка вспоминала, -то всегда с раздражением: обманщик! Но почему сам Николай Петрович не раскрыл сразу всей правды прилетевшему к нему «сыночку», а продолжал ломать эту комедию?
Или побоялся, что длинноволосый попугай ничего не поймет?
Да, конечно. Разве не посчитал бы Егор его отказ от отцовства лишним доказательством правильности материнских утверждений, будто его «родитель» бессовестный, нечестный, недобрый.
Так что, выходит, папа Коля поступил осмотрительно и умно.
Наоборот, он сделал все, чтобы самоуверенный юнец осмотрелся и сам уразумел, что к чему. К этому все и шло. Только мать опять опередила события. И раскрыла тайну, не убоявшись даже того, что обличала себя в многолетней лжи. И даже того, что после этого ее признания могла прекратиться дальнейшая «цомощь» фальшивого родителя. Правда, до совершеннолетия Егору остается совсем уже ничего — мать не так много теряла. Неужели она подсчитала и это! Во всяком случае, если решилась сейчас на такой поступок — как же велико ее желание оторвать Жорочку от этих людей!
А что скажет теперь Тарасов?
— Давай присядем, — сказал совсем не похоже’для себя — тихо. — Собрался уйти? Понимаю. Столько на тебя навалилось: отец-геолог, я, опять он… Обидно чувствовать себя обманутым. Но ты пойми. Не сразу можно было тебе

все сказать. Со временем объяснилось бы. А сейчас нужно повести себя так, чтобы не наломать лишних дров. Если поедешь назад с матерью…
— Я с ней никуда не поеду! — ответил Егор решительно.
— Да, я так и предполагал, — кивнул Тарасов. —Значит, твоя судьба….
— А вот моя судьба вас не касается! — Егор встал.
— Ошибаешься. Сядь!
— Будь взрослым! — сказала вдруг твердо Ольга Ивановна. — Если ты остаешься в этом городе…
— Не волнуйтесь, у вас жить не буду.
— Как тебе не стыдно! Да разве в этом дело?
— Ив этом тоже. Чужой человек…
— А ты нам не чужой. — Ольга Ивановна обратилась к мужу: — Объясни ему, наконец!
Тарасов помолчал.
— Твоя мать была когда-то моей женой. А ты сын
человека, который был моим лучшим другом. Он действи
тельно погиб. Только не тогда, когда тебе было полгода. А
за полгода до твоего рождения. И ты носишь мою фами
лию потому, что мы с матерью еще не были разведены.
— Значит, она обманула вас? Она и ваш лучший
ДРУГ?
Тарасов опять помолчал.
— Нет. Мы порвали с ней семейные отношения еще раньше. Но формально — ты Тарасов. И Николаевич, а не . Алексеевич.
— Его звали Алексеем?
— Да.
— Но почему же она так зла на вас? Если вы всю жизнь помогали мне, сыну вашего друга?
— Ну, понимаешь… Она думает, что на мое решение порвать с ней тогда повлияла Ольга Ивановна… В общем…
— В общем, ясно,— Егор опять встал. — Не будем вдаваться в подробности. Запутанная история вашего прошлого меня уже не интересует.

— Ты прав,— согласился Тарасов и тоже встал. — Только изч прошлого надо извлекать -уроки всем. И я прошу тебя не горячиться. Она — мать. Нервничает. Реши с ней вопрос об отъезде. Либо она убедит тебя, либо смирится. И если останешься — сделаешь как захочешь. Где жить. Где работать или все-таки учиться. Во всяком случае, вещи сейчас пока оставь здесь. Зачем сними таскаться. Взять их сможешь когда угодно.
Егор подумал и придвинул сумку к дивану, прислонил к стене гитару.
Мать ждала у подъезда.»
— Почему долго? Почему без вещей? — накинулась с вопросами и потребовала: — Сейчас же вернись, возьми.
— Возьму потом,— сказал Горик-Егор-Жорочка. Он еще не привык возражать ей, но уже знал, что поступит по-своему.— Мне сейчас нужно в общежитие к ребятам.
, — К каким еще ребятам? — раздраженно спросила мать. — Все, все, никаких ребят, кончено здесь! Будешь со мной в гостинице до утра, утром улетим.
— Мне нужно к ребятам, — непреклонно повторил Горик. — В гостиницу приду потом.
— Ну хорошо,— согласилась мать. — Только не вздумай обмануть. Все равно разыщу.
Он не сомневался — разыщет. < … >
И она разыскала. В комнату к Маковкину ворвался сосед:
— Федор, у тебя какой-то Тарасов? Папы Коли
сын, что ли? К телефону его. К вахтеру.
Маковкину Егор уже сказал, что никакой он не сын папы Коли. Федор воспринял эту новость философски-спокойно:
— Все мы становимся ничьи, когда вырастаем. Сами
по себе. Самостоятельные.
Мать в трубку кричала, разъяренная:.;
— Где пропал? Уже вечер поздний. Сейчас же при-

ходи. Я договорилась. В номере поставили раскладушку. А билеты купила.иа завтра, на утро. Ты же знаешь, я не могу больше задерживаться, совещание товароведов у нас, отпросилась на день, они и н:е знают, что улетела в Сибирь, не подводи же меня, летим в восемь.
Егор выслушал ее и одним духом выпалил давно заготовленную фразу:
— Мама, я приеду завтра к семи утра в аэропорт, чтобы проводить тебя.
— Что? — в шоке и обозленная, она закричала еще громче: -— Что выдумываешь? Что за глупости? Сию минуту приезжай, а не то явлюсь сейчас сама.
И это он знал точно — явится. Узнает, где общежитие, и явится, учинит всенародный скандал.
— Хорошо, — согласился он. — — Сейчас еду…
< … >
Это было мучительно. Он сказал твердо, что никуда не полетит. И она как будто примирилась с этим, больше не уговаривала. Но всю ночь проплакала. Он спал — не спал, ворочаясь на раскладушке, и под утро уже, слыша, как тяжко вздыхает мать, не выдержал, сказал еще раз:
— Ну успокойся. И не сердись. Мне лучше остаться
здесь. ..
— У Тарасовых? — сразу сердито спросила она. Он промолчал, потом спросил сам:
— За что ты его так ненавидишь?

— А тебе, вижу, он очень понравился? Изучил за две недели?
— Зачем же ты принимала от него переводы?
— Да для тебя, для тебя же!
— По мне — лучше нужда, чем вранье.
— Какое вранье?
— Ты солгала мне про отца-обманщика. И отняла правду об отце-геологе.

— Подумаешь, потеря-трагедия: временно что-то не так объяснила!
«Не потеря», «не трагедия». Для нее… А он не мог больше говорить. Его колотило мелкой дрожью, и, съежившись, зажмурившись, сцепив зубы, лежал он беззвучно, в то время как плакала она. Но уже не хотелось ее ни о чем расспрашивать…
Только на первый взгляд жизнь соткана из случайностей и неожиданностей, а на самом деле в ней все железно определено и взаимосвязано. И в пролной цепи закономерностей Егоровой жизни неизбежны были и это* его приезд сюда, и встречи со всеми, с кем он успел познакомиться, и все, что при этом открылось. «Из прошлого нужно извлекать уроки», — сказал папа Коля. И разве это не правильно? Ведь что бы ни произошло в незапамятные времена, когда Егора еще не было на свете, разве не может он хорошо думать о людях, которые вошли в его судьбу, особенно, если они для него и вправду не чужие — и тот, кого давно нет в живых, и тот, кто сейчас за несколько кварталов отсюда, совсем рядом.
— Не сердись, мама, — повторил он утром, когда
начали собираться. — И не бойся, ничего плохого со мной
не случится, найду себе дело, буду и учиться. Не бойся.
Он говорил спокойно, потому что был уже не мальчик-первоклассник, который после одной из страшных ночей из боязни потерять дорогую мамочку предал собственную честность. Теперь он хотел жить так, как ему подсказывала совесть. Но как же сурова жизнь, если заставляет сдавать и такой экзамен: решать, что такое любовь к матери? Вечная, всепрощающая преданность или и утрата послушания во имя справедливости? .
* Мать промолчала, а когда выходили из номера, сказала:
— Выноси мои вещи, я сейчас.
Она задержалась буквально на минуту. Он не придал этому значения. Но в аэропорту, стоя в очереди рядом

с матерью для регистрации ее билета, вдруг увидел: приближается Тарасов. И несет его, Егоровы, вещи: сумку и гитару.
Значит, выпроводив сына из номера, мать успела вызвать Тарасо-ва. Егор взглянул на нее, когда она как раз подавала девушке, еидящей за столом два билета. Два! Он их выхватил:
— Нет!
Это выглядело грубо, и с удивлением глядели на него и девушка за-стойкой, и пассажиры в очереди, и Тарасов. Но Егору было все равно.
— Мы же договорились, — — сказал он матери и про
тянул ей один ее билет, а второй скомкал и сунул в кар
ман пиджака.
И отошел от стойки, встал рядом с Тарасовым в отдалении. Мать не сразу подала девушке билет. Но у нее не было иного выхода. Уже без чемодана подошла она и, отвернувшись к стене, заплакала. Затряслись плечи. Смотреть на это было невыносимо тяжело. Егор нащупал в кармане скомканный билет. Еще не поздно протянуть его девушке. И тем успокоить маму.
— Не расстраивайтесь, Вера Сергеевна, — примири-
тельнр сказал Тарасов.
Она зло ответила:
— Он же мой сын, мой!
— Он не только ваш,— возразил Тарасов.
— Ваш, что ли, ваш?
Тарасов смущенно пожал плечами, а Егор подумал: он и вп-равду не только ее сын, а, как сказал вчера Маков-кин, «сам по себе». Человек, свободный в своих решениях и поступках. И рука, которая нащупывала в кармане билет, сжалась в кулак, еще сильнее скомкав его…
Самолет ушел по расписанию.
На площади Тарасова ждали красные «жигули». Он вызвался подвезти до центра. «Зачем толкаться в автобусе?» Егор согласился — разумно.
И замелькали дома, улицы. В этом огромном неиз-

веданном городе начнется теперь новая, неизведанная жизнь. Она могла начаться где угодно. Дома тоже. Но так уж получилось. Здесь.
А может, так и надо: всегда уезжать из дома, чтобы приучаться смотреть на жизнь по-взрослому. Когда же приходит взросление, решаешься уже л на то, на что еще вчера бы не решился.
На повороте к политеху и общежитию Егор попросил остановить машину, взялся за сумку и гитару. Но Тарасов положил руку на плечо.
—- Устраивайся, как считаешь нужным. И с общежитием помогу. И наша соседка сдает комнату. И комната Катерины по-прежнему в твоем распоряжении. Выбирай сам. Только стоит ли сейчас болтаться с вещами — в общежитие с ними тебя все равно не пустят. Полежат пока и у нас. Согласен?»
Тоже разумно. Егор вышел из машины, помахал. И покатил дальше по своим делам неугомонный Николай Петрович Тарасов. Однофамилец. Друг родного отца. Папа Коля…
— ПРИМЕЧАНИЯ
Авантюра — рискованное, сомнительное предприятие; дело, начатое без учета реальных сил и условий, в расчете на случайный успех.
Гарантия — 1. Ручательство, порука в чем-нибудь. 2. Условие, которое должно обеспечить успех в каком-нибудь деле.
Исповедь — 1. Обряд покаяния в грехах перед священником и получения от него отпущения грехов. 2. Откровенное признание в чем-нибудь.
Призвание — 1. Склонность, способность к какому-нибудь делу, занятию. 2. Жизненное дело, предназначение.
Принцип — убеждение в чем-либо, точка зрения на что-либо, норма или правило поведения.



Комментарии закрыты