ПОПОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

ПОПОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

ПОПОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

ПОПОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ
(1910 — 1992 гг.)
В. А. Попов родился 3 августа 1910 года Тамани.
Детство его прошло в станицах Зеленчукской, Кардоникской, Баталпашинской и в городе Баку.
После окончания школы II ступени райотал на нефтепромыслах. По путевке комсомола был направлен в летную школу ВВС, которую закончил в 1930 году.
Служил в ВВС в Средней Азии: в городах Мары, Бухара и др. Принимал участие в боях с басмачами.
В это же время В. А. Попов увлекается литературным творчеством. Печатает очерки о летчиках, публикуется его повесть «Асы» (1936 г.). По состоянию здоровья (ранение) был отправлен в годичный отпуск с формулировкой: «ограничено годен к полетной службе в военное время и не годен в мирное». Работал в газетах Горьковской области, в Подмосковье, был корреспондентом ТАСС.
При возникновении военной ситуации призывался в ряды ВВС. Летал в небе Халхин-Гола, Финляндии, Западной Белоруссии.
На третий день Великой Отечественной войны в составе Сещин-ского гарнизона сражался с фашистскими захватчиками. Оборонял небо Москвы.
Командованием РККА был командирован в борющуюся Югославию, в помощь Народно-освободительной армии маршала И. Броз-Тито. За боевые заслуги награжден высшим югославским военным орденом — Свободы.
При бомбежке партизанского аэродрома В.А. Попов был тяжело контужен. Эвакуирован на Родину и, после длительного лечения, признан негодным к военной службе. Вновь пошел работать в газеты. Сотрудничал в «Пионерской правде», «Советской Кубани», «Комсомольце Кубани» и занимался литературным творчеством.
На счету В.А. Попова 30 изданных книг, напечатанных в нашей стране и за рубежом. Наиболее известны его книги: «Замок Железного Рыцаря», «Республика девяти звезд;», «Зрелость», «Простор», «Ты за все в ответе», «Повести об отважных», «Майор Кузьменко и другие», «Наша станица Сергиевская», «Кубанские сказы» и другие.
Член Союза писателей, Заслуженный работник культуры России.

ЧАБРЕЦ
Казак Иван Чегода покидал берега родной Кубани. Все дальше и дальше уносил его конь, и топот копыт погони замолк в знойной полуденной тишине. Впереди синели горы, под ногами коня стлался яркий ковер цветущей степи, а позади… Позади осталась Кубань, развалины родного хутора, дым и пламя пожара. Как горячий ветер-суховей, налетели на хутор турецкие орды. Вспыхнули казацкие мазанки, засверкали кривые сабли… Увидел Иван Чегода, что все казаки легли под турецкими саблями, попытался пробиться на север. Но когда целая сотня турок преградила ему путь, он повернул своего коня и поскакал на юг, к далеким горам.
Вот уже кончается степь. Хмурые дубовые леса неласковым шепотом встречают казака. И тогда придержал Иван Чегода коня, нагнулся с седла и сорвал кустик степного чабреца — низкой скромной травки с алыми цветочками и сладким запахом. Такой же чабрец рос на берегу Кубани, у родного хутора, и мать-старуха часто посыпала им чистый глиняный пол хаты. А хуторские девчата любили вплетать пахучий чабрец в венки, когда шли под .вербы, на гулянку. Понюхал казак траву, бережно положил ее за пазуху и въехал в лес. И начало казаться Ивану, что и великаны-дубы, и скромная травка шепчут одно и то же:
— Казак! Негоже оставлять родную землю. Почему ты здесь, а не с товарищами? Трус!
— Я не трус! — закричал казак. — Смотри: моя сабля в турецкой крови! В пороховнице не осталось пороху, я его в бою с врагами извел!
Но дубрава шептала:
— Негоже бросать родную землю врагу! Трус! Замолчал казак, низко к гриве коня опустил свою голову, и тоска жесткой рукой сжала его сердце.
Так всю ночь ехал он по лесам и ущельям, поднима-

ясь все выше в горы. А когда утренняя заря кровью залила бел-ые вершины гор, за перевалом встретил Иван Чегода воинов в бурках и черных, как ночь, папахах. Впереди ехал седой длинноусый старик с зоркими глазами и горбатым носом. Ярко-красная бархатная шапочка, усыпанная самоцветными камнями, прикрывала седые кудри, расшитый золотом плащ вился по ветру, дорогая сабля билась о стремена.
— Кто ты? — крикнул старик Ивану.
Ничего не ответил казак, только остановил коня и взглянул на старика тяжелым свинцовым взглядом. Тогда выехали вперед два рослых воина в бурках и, выхватив шашки, закричали:
— Кто ты? Отвечай нашему полководцу, или сейчас
твоя голова скатится с плеч!
Молчал казак. Черная тоска сковала его тело, и все равно было ему — жить или умереть.
— Кто ты?! Отвечай, о тгрус, от страха растерявший слова! — снова крикнули воины.
— Я не трус! — простонал казак и, выхватив саблю, пришпорил коня.
Вскинул усталую голову резвый кубанский конь, захрапел и рванулся навстречу воинам. Скрестились й засверкали сабли. Умело и ловк о владели клинками люди в черных папахах, но не было в их руках отчаянной силы и ярости. Долго звенели, скрещиваясь, клинки… Но вот широко взмахнул саблей каза:к, выбил оружие из рук воинов и остановил коня — мрач:ный и могучий, как горная гроза. Закричали от негодования остальные воины в бурках, сверкнули в лучах молодого солнца десятки клинков, но старик засмеялся и велел спрятать сабли.
— Добрый воин! — сказал он Ивану. — Мне нужны
острые сабли и крепкие руки,, чтобы бить турок… Спрячь
саблю, пришелец, и садись с нами на ковер! Пусть кубок
доброго катарлинекого вина разгонит твою печаль…
— Иван Чегода слез с усталого коня и присел на мягкий ковер, развернутый воинами. Смуглолицый юноша поднес ему окованный серебром турий рог, наполненный душистым вином.
— Может быть, теперь, за дружеской трапезой, ты поведаешь нам, кто ты и откуда? — ласково спросил старик.
— Я — кубанский казак Иван Чегода… Была у меня земля родная, любимая, была мать-старушка, была дивчина кареглазая, а сейчас ничего нет, бобыль я! Сожгли мое счастье проклятые турки!
— У нас общая дорога и-одни враги, — сказал старик. — Русские воины и воины солнечной Картли не один раз плечом к плечу стояли против турок. Езжай с нами в Картли — там найдешь себе вторую родину. Там собирается войско на борьбу с турками…
То ли от сладкого крепкого вина, то ли от ласковых слов седоволосого военачальника, но повеселел Иван Чегода.
…Как янтарные зерна в четках, один к одному вязались дни. И вскоре далеко по турецкой земле, вплоть до голубого Трапезунда, гремело грозное имя Ивана Чегоды. Самые отважные турецкие воины бледнели и поворачивали назад коней, когда на них мчался хмурый светлоусый воин в богатой одежде и золоченом шлеме. Много побед одержал молодой сотник грузинского войска. Он научил подчиненных ему воинов змеями красться в кустах к вражьему стану. Он первый несся на коне в атаку, и никто не мог остановить его. Богатые одежды, лихих арабских скакунов, дворец, украшенный алыми багдадскими коврами, додарил герою-кубанцу грузинский полководец. Но никогда не улыбался Иван Чегода, всегда холодны и страшны были его ледяные глаза. И слуги не раз видели, как богатырь, уединившись в дальней комнате своего дворца, открывал золотой ларец, доставал оттуда пучок сухой, невиданной в этих краях травы, шептал тихие ласковые слова о кубанской земле и плакал над сухим кустиком:

— Почему он не пахнет? Куда девался его степной
медвяный запах?
И не могли понять люди: зачем нужно было нюхать сухую траву, когда кругом столько ярких, пахучих цветов!
И опять луна и солнце отсчитывали сутки и месяцы.
Однажды в тихий весенний вечер, когда воздух был сладким от дыхания роз, Иван Чегода, запершись в дальней комнате своего дворца, снова открыл золотой ларец. Оттуда пахнуло крепким, густым, горячим запахом весенней кубанской степи. И тут впервые заметили слуги радостную улыбку на лице грозного Ивана Чегоды. Они широко раскрыли глаза от удивления, когда любимец старого князя сорвал с себя драгоценные одежды, надел синие выцветшие шаровары, рубашку, расшитую скромным узором, и заломленную назад старую шапку. Потом он снял со стены шашку в черных потертых кожаных ножнах, взял длинное ружье, палочку свинца и рог, полный пороха. Веселый, улыбающийся, он сам пошел в конюшню и, пройдя мимо дорогих арабских ск;акунов, заседлал кубанского косматого коня. А когда Ив;ан Чегода выехал за ворота дворца, слуги услышали, чтго он поет громкую песню, широкую и бурную, как горная река…
Вот и опушка дубравы. Вековые дубы шепчут молодыми листьями что-то ласковюе и приветное. Яркая, зеленая, усыпанная разноцветными искрами цветов, дымится под солнцем весенняя степь. Жадно всматривается в нее казак, нагибается с коня. Но нигде не видно низкой пахучей травки-чабреца. Только (старый сухой кустик шелестит под рубахой у сердца и дарит пьянящий аромат.
У степной балки навстречу казаку выехало трое людей в оборванных свитках и облысевших папахах.
— Куда едешь, хлопец?’! Там турки! — угрюмо сказали они.
— Еду на Кубань, на родную землю… Зовет она нас, чтобы освободили мы ее от вртга, — ответил Иван Чегода и достал из-за пазухи сухой чабрец.

Жадно вдохнули казаки родной запах и молча поехали за Иваном. Один из них сказал:
— Уж год я не видел чабреца! Не растет он больше в
нашей степи…
Все ближе и ближе берега бурной Кубани. Все новые и новые люди выходят из плавней, из степных балок, из развалин сгоревших хуторов.
— Куда путь держите? — спрашивают они.
— Отбивать родную землю идем!
И все больше и больше коней ступают по следам Иванова скакуна.
• Вечер махнул синим крылом, когда почуяли казацкие кони сладкую кубанскую воду. Впереди на берегу, забелели шатры турецкого войска.
— Не отдохнуть ли перед боем, Иван? — спросил один из казаков. — Кони шли целый день и устали!
— Нет! Кони чуют кубанскую воду и рвутся вперед!
— Не отдохнуть ли нам, Иван? — спросил другой.— Притомились казаки, ведь целый день под солнцем ехали!
— Нет! Прохладный ветер кубанский освежит нас!
— Не остановиться ли нам, Иван? Темнеет уже! — сказал третий.
— Нет! Скоро месяц взойдет, и Кубань, как зеркало, его лучи на берег отразит!
Загудели трубы в турецком лагере. Выбежали янычары, вскочили в седла делибаши, замелькали факелы. Но не видны им были в сумрачной степи казаки, только топот копыт слышался. А Кубань своими волнами, как серебряной чешуей, отразила лучи молодого месяца и осветила турецкий лагерь. Свежий ветер примчался с реки, и сырым туманом’до костей пронизал турок.
Грозой налетела казачья лава.
— Чегода-паша! — закричали турки, увидев перед
него всадника, и сабли начали падать у них из рук.
Напрасно турецкий паша пытался грозными окриками воодушевить своих воинов. Напрасно с визгом бро-

сались на казаков разъяренные делибаши. Ничто не могло остановить казаков. Молниями сверкали их сабли, гремели ружья, все теснее сжималось казачье кольцо вокруг турецкого лагеря.
— Вперед! С нами аллах!! — вскричал турецкий паша
и с отборными воинами ринулся на казаков.
Казалось, еще один момент — и прорвет паша смертоносное кольцо казачьих сабель. Но вдруг вырос на его пути хмурый всадник с обнаженной шашкой.
— Вперед, казаки! С нами родина! — громким голосом крикнул всадник, и турок узнал в нем Ивана Чегоду.
— Вот тебе, гяур! — взвизгнул паша и опустил кривую саблю.
Но Чегода ловко отвел удар, размахнулся и срубил турецкому паше голову.
Завыли турки от отчаяния, повернули назад и стали бросаться в Кубань…
В ту ночь тысячи их навсегда полегли на кубанской земле, а остальные потонули в бурных водах реки.
После боя усталые казаки сладко уснули на зеленой траве у родной Кубани.
А утром, когда горячее солнце начало пить росу и
умылось в холодной реке, они: проснулись от жаркого мед
вяного запаха. Тысячи кустиков невысокой травки с мягкими листиками и Есрасноватыми мелкими цветочками
расцвели вокруг них, слали свой нежный аромат и ласковый-шорох.
С тех пор, отправляясь в поход, всегда берут с собой казаки сухие пахучие веточки родного чабреца.
КОЧЕТЫ ГЕНЕРАЛА СУВОРОВА
Душно летом в кубанской степи. Никнут, клонятся к земле тяжелые пшеничные колосья, опускает листы подсолнух. Горячей серой лентой тянется дорога, и путник, шагающий по ней на север, начинает жалеть, что в такой зной ушел от студеной Кубани.
И вдруг встречается тихая речка, точно задремавшая от жары. По ее берегам привольно раскинулись сады, огороды, хаты, фермы богатого колхоза.
— Что за станица? — спросит отдохнувший путник, напившись в какой-нибудь хате холодного молока, смыв с себя дорожную пыль и усталость в светлой речке.
— Это не станица, а хутор Первая Речка Кочеты,— ответят ему.
Пройдет путник еще десяток километров, и снова встретится тихая речка и хутор — Вторая Речка Кочеты. Через несколько часов ходьбы — Третья Речка Кочеты.
И удивляется путник: что это за петушиный край? Почему все речки в честь кочетов названы?
А названия эти старинные, еще с тех времен, когда командовал здесь русским войском Александр Васильевич Суворов. От него эти названия и пошли.
Дело было так.-Как приехал на Кубань Александр Васильевич, то отдал своим войскам строгий приказ не обижать адыгов и другие горйкие народы; завелось у него среди горцев много добрых друзей-кунаков, любивших его за справедливость и простоту. Мирно и дружно, как добрые соседи, зажили русские и адыги.
Недовольны были этим только турецкие визири, ко—торые думали прибрать к рукам кубанскую землю и продать ее английским господам. Послал турецкий султан на Кубань многочисленное войско и поручил своему паше-генералу собрать всех турецких прислужников — пши да орков — и отнять у русских Кубань.
Насыпали тогда суворовцы у брода через Кубань валы, поставили пушки. Сунулся паша со своими янычарами и дружинами верных турецких псов-пши к крепости, а орешек-то оказался не по зубам. Хоть было русских втрое меньше, чем турок, а так врагов своих встретили, что потерял паша охоту лезть на крепость, когда там Суворов со всем своим войском стоит. Но турок тоже был опытный воин и решил русских взять измором. Оставил

он половину своего войска за Кубанью, а конницу отправил в обход крепости и велел перехватывать все обозы, которые шли к Суворову.
Плохие времена наступили для суворовских богатырей: и хлеб к крнцу подходит, и пороху недостача. А главное — никак не удавалось км по туркам ударить. Выйдут они из крепости, пойдут на север, где засели враги у тихой степной речушки, а тут посыльные мчатся — передают, что турки крепость штурмуют. Вернется Суворов к крепости — турки за Кубань уходят, а янычары да делибаши безнаказанно в тылу.обозы громят, на. станицы и хутора нападают.
Оставил тогда Александр Васильевич в крепости небольшой гарнизон, а сам с войском встал лагерем на безымянной степной речке.
— Выжду время… Обману турок и ударю по одной половине их войска неожиданно. А потом и другую половину добью,— сказал он своим офицерам.
Но и тут ничего не вышло. Никак не поддавался паша на обман, словно знал все приказы Суворова. Только отойдут русские от -лагеря, пройдут десяток верст — турки к крепости подступают, их пушки начнут громыхать, и приходится обратно поворачивать.
В это время пустил кто-то в русском лагере слушок о том, что завелись предатели, которые туркам все приказы Суворова передают заранее. Некоторые прямо на адыгов-добровольцев указывали — они, мол, передают.
Был тогда в лагере, при штабе Суворова офицер один по фамилии Павлиди. Говорили, что прислали его из Петербурга присматривать за Александром Васильевичем и обо всем царице доносить. Вел себя этот Павлиди в лагере как хозяин: никого не слушал, всем командовать пытался, хвалился, что он родственник греческого царя и что со всеми петербургскими вельможами за ручку здоровается.

И вот явился этот Павлиди в палатку к Суворову, задрал высоко свой горбатый нос, выкатил черные глаза и говорит:
— Господин генерал! Черкесы, которых допустили
вы в лагерь, — предатели. Они все ваши приказы туркам
передают. Их надо немедленно расстрелять.
Посмотрел на него Александр Васильевич, расстег^-нул свой старенький мундирчик и спрашивает:
— А какие вы к этому доказательства имеете, господин Павлиди?
— Само дело показывает, что ваши приказы известны туркам. Кто нее, кроме черкесов, передавать их может?
… Покачал Суворов головой.
— Нет! Не согласен я с вами, господин Павлиди. Не
пойман — не вор. Не буду я своих друзей-кунаков оби
жать, они вместе с нами против турецких супостатов вою
ют…
Запыхтел тут Павлиди, посинел от злобы его длинный нос.
— Как угодно, господин генерал. Мой долг преду
предить вас. А не хотите слушать, так я государыне отпи-
лпу, — прохрипел он и вышел из палатки.
Утром зачитали в лагере новый приказ Суворова: ночью, как запоют первые кочеты, подниматься и форсированным маршем идти на турок. Как прокричат вторые кочеты, быть у второй речки. С третьими кочетами ворваться в турецкий лагерь и разбить врага.
Настала ночь, темная, беззвездная. Облака небо закрыли. Лягушки в речке перекликаются — к дождю.
Только уснули солдаты, как вдруг над лагерем разнесся петушиный крик, громкий, заливистый.
— Что за чудеса? Не бывало этого, чтобы в такое
время кочеты кричали, — удивлялись солдаты, торопли
во разбирая оружие и строясь в колонну.

А кочет кричит, как на заре:
— Ку-ка-реку! Ку-ка-реку!
Двинулась колонна широким шагом, по-суворовски. Так шагали солдаты, что рубахи на них взмокли. Не дошли версты до второй речки-,-.как вдруг раздалось впереди:
— Ку-ка-реку! Ку-ка-реку!
— Братцы! Вторые кочеты кричат, а мы еще до речки не дошли. А ну, бегом! — крикнул кто-то.
Перебежали вброд речку, остыли немного, вылили воду из сапог — и дальше.
— Ночь сегодня, видать, особенная: кочеты не во
время кричат, — переговаривались солдаты.
Еще полночь не наступила, когда вышли русские к хутору у степной речки, где стояли лагерем турки. Как волчьи глаза, засветились между деревьями костры. Послышалась турецкая протяжная песня. Тихо, без шума и разговоров, обложили русские турецкий лагерь со всех сторон.
И тут снова закричал кочет:
— Ку-ка-реку! Ку-ка-реку!
Рванулись русские солдаты вперед. И когда бежали мимо рощицы, увидели: стоит казак, держит двух лошадей, а рядом с ним Александр Васильевич Суворов — приставил ладони ко рту и кричит по-петушиному:
— Ку-в:а-реку! Ку-ка-реку!
И так похоже, точно настоящий кочет.
Загремело тут русское могучее «ура», сверкнули штыки. Турки не ждали нападения, и мало кто из них успел за оружие схватиться. Большинство спросонья сдаваться стали или бежать пустились.
Захватили тут русские много пленных, оружие, обозы и почти всех турецких коней взяли.
Тогда Александр Васильевич дал приказ: оставить караул при пленных и обозах, а остальным садиться на турецких коней и спешить обратно.

Чуть-чуть светать начало, когда подошли русские солдаты к своему лагерю. И тут стало слышно, как закричали з крепости первые -петухи.
— Теперь настоящие кричат засмеялись солда-ты, слезая с коней и строясь в колонку.
Как только запели вторые петухи, ударили по крепости пушки,, послышался вой и визг янычаров, идущих в атаку. И двинул тут~Суворов свои войска, отрезая туров: от реки. В ту ночь было уничтожено почти все турецкое войско. На вражеских лодках переправились русские солдаты за Кубань и захватили ковровый шатер турецкого паши-генерала, еле-еле успел он сам ускакать.
Возле шатра нашли повешенного.. Сняли его с дерева, взглянули, а это петербургский офицер Павлиди. Потом уже от пленных турок узнали, что был он турецким шпионом и сообщал паше все приказы Суворова. Получил предатель от паши немало золота. Много вреда принес русским, а в эту ночь попал впросак и турок подвел. Увидел паша, что обманул его Суворов, недоглядел шпион, погибло турецкое войско, и приказал повесить предателя.
Прошли годы. На безымянных степных речках построились хутора. И в память ночного, суворовского похода, когда кричал Александр Васильевич по-петушиному, назвали казаки речки и хутора: Первая Речка Кочеты, Вторая Речка Кочеты, Третья Речка Кочеты.

ПРИМЕЧАНИЯ
Балка — длинный овраг.
Бобыль — безземельный одинокий крестьянин; а также (в переносном смысле) тот, кто живет одиноко, без родных, без жены.
Визирь — в некоторых странах Востока министр или высший сановник.
Гяур — у магометан: человек иного вероисповедания.
Кочет — петух.
Паша — титул высших сановников и генералов в старой Турции и Египте, а также лицо, носящее этот титул.
Плавни — поросшие камышом и кустарником низкие берега рек и островки, затопляемые весной.
Станица — большое селение в казачьих районах.
Султан — титул монарха в некоторых мусульманских странах Востока, а также лицо, носящее этот титул.
Форсированный марш — усиленный, ускоренный марш.
Хутор — обособленный земельный участок с усадьбой владельца. »
Чабрец (или богородицкая трава) — маленький полукустарник, с маленькими листьями и цветами, собранными в плотные соцветия; получаемое из него эфирное масло ставит чабрец в ряд известных лекарственных растений.
Четки — в церковном обиходе некоторых религий — шнурок с бусами для отсчитывания поклонов во время •молитвы и количества прочитанных молитв.
Янычары — привилегированная пехота в султанской Турции, использовавшаяся обычно в качестве полицейских, карательных войск.



Комментарии закрыты