ПАСЕНЮК ЛЕОНИД МИХАЙЛОВИЧ

ПАСЕНЮК ЛЕОНИД МИХАЙЛОВИЧ

ПАСЕНЮК ЛЕОНИД МИХАЙЛОВИЧ

ПАСЕНЮК ЛЕОНИД МИХАЙЛОВИЧ
Л. М. Пасенюк родился в 1926 году на Украине, неподалеку от ныне печально всем известного Чернобыля.
Пятнадцатилетним подростком участвовал в сентябре 1942 года в Сталинградской битве, был контужен. Прошел затем дорогами войны от Сталинграда до Севастополя. В первые послевоенные годы строил объекты полигонного комплекса Капустин Яр — Байконур. Демобилизовавшись после восьмилетней солдатской службы, был токарем на Сталинградском тракторном заводе, рыбачил на Черном и Азовском морях, рыл отводные каиалы на нефтепромыслах в Баку, в качестве землекопа и бетонщика трудился на строительстве Краснодарской ТЭЦ. Таким образом, прежде чем стать писателем, прошел достаточно жесткую школу жизненной закалки.
В 1954, году вышла первая книжка его рассказов о рыбаках-черноморцах. Сейчас на счету Л. М.. Пасенюка уже 28 изданных книг. Назовем хотя бы такие из них, как «Хозяйка Медвежьей речки», «Нитка лсемчу га»-, «Перламутровая раковина», «Семь спичек», «Глаз тайфуна», «Четверо на голом острове», «В одиночку на острове Беринга»…
Леонид Пасенюк — писатель и спортсмен: в свое время увлекался альпинизмом, подводной охотой, о чем также написал книжки. Но без остатка владеющая им стихия — путешествия по неизведанным, чаще всего суровым краям нашей страны. С геологами он искал в тайге Северной Якутии алмазы. В Арктиксе, у берегов острова Врангеля, охотился с чукчами и эскимосами на моржей. Прошел в составе экспедиций, а то и в одиночку, всю Курильскую гряду от прилегающего к Японии Шикотана до нримыкающеп-о к Камчатке Шумшу. Спускался в кратеры вулканов. В окрестностях камчатского вулкана Толбачик обнаружил прежде никем не замеченное явление: испепеленные в древности лавовыми потоками, но успевшие отпечататься в них, оставить навечно свои фор,мы, стволы деревьев. Он впервые сфотографировал и описал этот уникум нашей природы.
Л. Пасенюк дотошнейшим образом исследовал Командорские острова (широко известна его книга «Иду по Командорам»), и вполне по

заслугам современные картографы увековечили его имя в названии одного из мысов на острове Беринга.
Сейчас писатель работает над очерками о давно позабытых мореходах, успешно осваивавших в XVIII веке земли, впоследствии названные Русской Америкой. Уже опубликованные биографические портреты штурманов той поры Герасима Измайлова и Гаврилы Прибылова — вообще первые в мировой историографии.
Произведения Я. Пасенюка издавались также в Чехословакии, Польше, Эстонии.

ХОЗЯЙКА МЕДВЕЖЬЕЙ РЕЧКИ
Море волновалось, и только на пятый день пароход «Гоголь» стал на якоря близ Медвежьерецкого комбината. Кое-как на кургузом катере-«топтуне» с пятнадцатисильным мотором выбросили на берег пассажиров. Причем их выбросили в полном смысле этого слова: «топтуна» на гребне волны занесло на береговую гальку, он заскрежетал по ней днищем и мотор заглох.
У Светланы кружилась голова: прогулочка на «топтуне», хотя и длилась она с полчаса, стоила многодневного пути по взъерошенному неспокойному Охотскому морю.
Она оседлала комбинатского «монгола» — низкорослую мохнатую лошаденку — и повернула в тундру. Ехать ей предстояло километров двадцать. Снег почти сошел, и время для верховых прогулок было самое благоприятное: собачьи упряжки уже не годились, а пешком рисковать не стоило. В тундре даже лошади, каких Светлана знала на материке, сдавали: после первых же километров, глядишь, ложились на мох. А монгол — выносливый и флегматичный тундровый житель — потихоньку, чап да «чап, мог дойти по мшистым кочкам и болотам до самых предгорий.
Светлана любила лошадей. В деревенском детстве с мальчишками гоняла их на водопой, в ночное. А будучи уже студенткой и заглядывая изредка в Третьяковку, непременно останавливалась у васнецовских «Богатырей» или же перед «Всадницей» Брюллова. Прельщала не эфе-

мерная и бесплотная, как дух свят, амазонка в развевающихся одеждах — любовалась конем. Хотя конь, правду сказать, тоже был чересчур картинный.
Под монотонное чавканье копыт девушка рассеянно обозревала тундру, и у нее чутко подрагивали ноздри. Когда она уезжала с отчетом в Петропавловск, здесь все вокруг покрывал плотный искрящийся снег. Солнце еще не начинало припекать. А нынч«е привольно раскинулись под бледным небом ярко-зеленые с рыжими подпалинами заросли кедрача-стланика. Кое-где’в прошлом году он выгорел и теперь тянул к солнцу короткопалые, скрюченные и жалкие ветви.
Монгол неутомимо шагал по хрустким купам сухого шишковника, по сопревшим: за зиму, некогда лаково-же-стким, листочкам брусничника, обходил провалы, наполненные недоброй тяжелой водой.
С увалов, откуда начиналась пойменная низина Медвежьей речки, из рощ раскарячистой каменной березы уже была видна маленькая, обложенная дерном Светланина избушка. Поодаль возвышался бугор с подслеповатым оконцем землянки, в которой жшл рабочий пункта.
Девушка улыбнулась ш поторопила коня. Кто-то на комбинате сказал ей, что из этой глуши Петропавловск представляется по меньшей мере Парижем. Светлана уехала из «Парижа» без особого сожаления. Здесь, на Медвежьей, были ее дом, ее работа, ее жизнь. Здесь она была хозяйкой.
Хозяйкой ли?.. В Петропавловске Светлана узнала, что на пункт, в котором она! до сих пор была чуть ли не одна за всех, назначен заведующий. За Светланой сохранилась, естественно, должность младшего научного сотрудника.
Перед отъездом она еще раз зашла в Институт рыбного хозяйства и океанографии. В лаборатории воспроизводства рыбных запасов встретилась со старой подругой Изольдой Левицкой. Они не бъгли особенно близки, но еще полгода назад вместе занимались чешуей. Изольда и сей-

час, как она выражалась, «сидела на чешуе». А Светлане чешуя надоела. Тянуло к живому делу, ну ближе к природе, что ли… Она ушла на тундровую речку Медвежью, где наскоро был сколочен когда-то наблюдательный пункт в виде довольно-таки хилой, невзрачной избушки.
Слушая подругу, Изольда курила, хищно затягиваясь дымом тонкой папироски. Длинными сухими пальцами она сгибала и разгибала цветастую обложку свежего журнала — то ли нервничала, то ли сопереживала…
— Так-так… Выходит, ты разминулась с новым завом?.. Жаль! Он уже три дня как уехал на Медвежью.— Ее зеленые, всегда прищуренные глаза казались мудрыми и всезнающими, как у змия-искусителя. Медленно и торжественно она продолжала: — Я читаю в твоем лице, что никуда тебе от этого зава не уйти. В лике твоем обреченность, Ну что ж! Он видный парень. Есть в нем что-то этакое… азиатское, знаешь! И к тому же он не развращен высоким интеллектом. Малый без претензий. — Далее Изольда сообщила, что новый зав до службы в армии работал в системе Института рыбного хозяйства, его знают как толкового практика, но теоретически он, пожалуй, слабоват. Вот — недавно демобилизовался.
Светлана терпеть не могла налета этакого фиглярства у Изольды. И этот ее застарелый нудный скепсис… Потому она почти не прислушивалась к словам Левицкой.
Что ж… Трудновато будет, конечно, тянуть за двоих. Но придется, теперь чего уж… Раз начальство решило!
На пункте Светлана жила одна (если не считать старика рабочего с вдовой дочерью Настей и внучкой). И здесь, в институте, Светланой гордились. Как же — хозяйка Медвежьей речки! Это ей льстило. В этом было нечто романтическое и… сильное. Да, да! Девушка в далекой тундре, на забытой Богом речке, среди хищных зверей и разных опасностей, выполняла свои пусть не такие уж героические., но нужные для науки обязанности.

Ей говорили комплименты, вроде бы даже завидовали. Не все, разумеется, завидовали, была тут и скрытая ирония. И хорошо, что никто! не видел ее слез в долгие зимние вечера, когда многодневная пурга заносила избушку снегом по самую крышу. И хорошо, что никто не знал, не ведал, кроме как в общих чертах, о ее незадачах и бедах. А «дососячюэ» отчеты, как их называли в институте, она присылала своевременно.
Теперь приехал заведующий. С ним придется делить все: и радости, и несчастья. С ним придется делить какую-никакую славу, романтику, а уж заодно и сердитые внушения институтского начальства. Это-то как раз еще ничего…
Ах, да и что за слава, когда на пункте их будет уже двое, к тому же — один мужчина!
Нет, самочувствие у Светланы было не из лучших.
Спешившись, она мельком посмотрела на высокого смуглого парня, чинившего в избушке двери.
еАга, занялся хозяйством,— почему-то с неудовольствием отметила она.— Деловой! Что ж, двери-то и впрямь висят на одной петле».
Заведующий прислонил к ступенькам топор и пошел ей навстречу. Светлана сухо поджала губы.
— Здравствуйте,— сказал он бодро.— А я уже, при
знаться, заждался вас. Вы ведь Павлищева?
Глаза у него были узковаты (действительно азиатские), хотя лицо почему-то не скуластое, с тонким носом и чуть вздернутой губой… Может, потому так казалось, что колюче топорщились над ней рыжеватые усики’.
— Здравствуйте,— ответила она и без энтузиазма по
жала протянутую руку.— Да, я Павлищева. А вы Пота
пенко? Ну вот, будем работать… будем работать… Она
повернула к избушке. Потапенко пошел следом. И Свет
лана, может, впервые так обостренно восприняла самый
факт, что не только работать, но и жить им придется вме
сте, больше ведь негде…

Повесив на гвоздь заячий треух, швырнула в угол кровати куртку и понаблюдала исподлобья, как настороженно и устало потирает Потапенко высокий лоб. Покусала губы в раздумье.
— Спать вы будете… наверно, на полу? Потапенко нахмурился.
— У меня есть раскладушка. Привез с собой.
-г-. Вот и ладно,— облегченно вздохнула Светлана.— А то на полу холодновато, от двери дует.
Она сразу уловила, как погрубел голос парня, и возможно, разговор о «бытоустройстве» она завела не вовремя, некстати. Да какое ей дело до его переживаний и всяких там душевных оттенков? Не спать же ей, в самом деле, на одной с ним кровати! Лучше сразу внести ясность, дать понять…
— Подержите вот здесь,— сказала она сердито, —
сейчас прибьем простынку. Ага, вот так, спасибо… А те
перь молотком!
Простынка разделила тесную избушку, загроможденную приборами, книгами, провизией и посудой, на две узкие кельи.
Когда стемнело, Потапенко внес металлическую раскладушку, обтянутую скучной линялой парусиной, бросил на ,нее матрац, взбил жиденькую подушку.
— Меня зовут Андреем,— помолчав, сказал он в сто
рону простынки.
— Вот и отлично, — зевнула на кровати девушка. —
А меня Светланой. Спокойной ночи!
Утром заведующий пунктом и младший научный сотрудник пошли вверх по реке «в обход владений», как сказала Светлана. Солнце пригревало совсем по-майски, и только ветер хлестал с моря — жгучий, холодный. Широченная пойма реки, окаймленная увалами, поросшими березняком и кедрачом, украшенная ослепительными снежными террасами, упиралась вдали в резко очерченные, синеватые, как рафинад, камчатские горы. Они казались такими близкими и плоскими, что походили на театраль-

ные декорации. Где-то с замшелых неприступных скал двумя потоками срывалась вниз ледниковая вода, образуя Медвежью речку. Размывая пористую почву тундры и вбирая в себя ее хрустальные ключи и черные болотные воды, Медвежья с каждым километром набиралась сил, злости, неслась стремительно и дико.
Невдалеке от пункта, на берегу одной из многочисленных «иконок» — притоков Медвежьей, — находилось лежбище ездовых собак. Они встретили людей визгливым оглушительным лаем. Почти как и везде на Камчатке, собаки были разнокалиберны, разношерстны и разноголосы. Считались они не ездовыми, но их заставили возить кладь, и безродные дворняги, случалось, бегали в одной упряжке с огромными, знающими себе цену, степенными чуть ли не волкодавами.
Около каждой из собак, привязанных к общей цепи, лежало нечто, похожее на выбитую дождем паклю, перемешанную с рыбьими костями. Когда-то, видимо, нечто было рыбой, ну а сейчас…
— Что-то они не лакомятся, а? — пытливо взглянул на Светлану заведующий.
— Не голодны, надо думать,— отвернулась Светла- -на и с наигранным безразличием притопнула каблуком резинового сапога.
— Оно и видно, — покачал головой спутник. — Собаки тощи и злы, как одичавшие кошки. Вы заготавливали юколу?
— Ну я. С рабочим, конечно. Он в основном… А какое это имеет значение?
— Вы не обижайтесь, Светлана,— уже мягче про
должал заведующий.— Вам можно и простить: сколько
вы в тундре — полгода, год?..
Светлана хмурилась и не отвечала. Помолчал и заведующий.
— Просто вы не сумели выбрать грунта для кислых
ям. Выкопали где пришлось, а ведь тут своя хитрость…

-Вот у вас к весне вместо юколы и получилась тухлая каша. Всем этим штукам сразу не научишься.
— Я действительно не знала, где и как копать ямы
для юколы.— Голос у Светланы сбился и задрожал: — •
Мне тут еще многое незнакомо, я не спорю. А рабочий —
он сезонник, с запада»тоже мало в чем разбирается, хотя
и старик. У него свой опыт, ой Камчатки не касается.
«Кажется, он не так прост, как я думала,— размышляла Светлана, шагая.по узкой тропинке между купина-ми мха. — А что, если бы он узнал, как я потравила зимой собак?..»
Светлану даже в жар бросило от этого воспоминания. Собираясь съездить на комбинат, она перед дорогой накормила нескольких собак соленой рыбой. В дороге собаки пали — уже на обратном пути. Их сгубила соленая рыба. Светлана еле добралась до пункта — вдобавок еще и запуржило… Только недавно она осмелилась рассказать местным рыбакам об этом происшествии, и они посмеялись над ее неопытностью.
Многое надо в тундре знать и предвидеть. В этом лишний раз она убедилась, когда Потапенко, пройдя с километр вверх по «иконке», вдруг спрыгнул на лед и при- / » стально всмотрелся в пологие берега.
— Уровень воды низкий. Боюсь, что «иконка» про
мерзла до дна, — задумчиво сказал он.
— Н-ну, мне так не кажется, — растерянно ответи
ла девушка. Ей и в голову не приходило обращать внима
ние на уровень воды в притоках и делать отсюда какие-то
выводы.
— А мне кажется,— резковато настоял на своем Андрей.— Вы посмотрите: Медвежья-то в общем прошла, но у пункта еще держится. Значит, здесь, в низовьях, лед особенно толстый и крепкий.
— Но если Медвежья промерзла, так ведь промерзли и гнезда! Ведь большая часть стада горбуши нерестовала в низовьях реки!

— Река не промерзла, не волнуйтесь, она глубокая.
А «иконки» — пожалуй. Пострадали, надо полагать, и
гнезда. Мы это проверим вскрытием, когда не будет льда.
Светлана потупилась и, возвращаясь на пункт, не произ
несла ни слова. С одной стороны, она, как собственную
потерю, переживала предполагаемую гибель гнезд в «икон
ках», а с другой — досадовала на себя за то, что не могла
предположить этого сама. Конечно, Потапенко теперь по
шлет в институт донесение, сообщит свое мнение, выводы
и так далее. А что ж она, научный сотрудник пункта?
При сем присутствовала, и только?
Лед прошел, наступили ночи интенсивного ската мальков в море. В ночные часы их не так преследовали и поедали хищники. О, тут Светлана кое-что могла бы рассказать! В конечном счете, ее в институте не учили’, чем кормить собак, и ее неведение вполне извинительно. Но зато она могла часами говорить хотя бы о мальках чавычи, которые, едва всосется у них желточный пузырь, отправляются в далекое и опасное путешествие, проплывая хвостом вперед в сутки километров двадцать. И только месяцев через пять они появляются у реки Сакраменто.
А впрочем, может, обо всем этом ос-едомлен и Андрей, откуда ей знать?
В ночь первого облова Потапенко нерешительно предложил:
— Мне когда-то приходилось делать обловы, еще до службы в армии. Думаю, вам не стоит утруждать себя, спите спокойно. Я сам наловлю вам мальков.
— Нет,-— твердо сказала Светлана,— мне стоит утруждать себя, это мой хлеб. Кроме того,’ вы перепутаете банки с формалином!
— Ну как знаете. Поплывем вместе. Пойду приготовлю лодку.
Исабунку, японскую плоскодонную лодку с тупо обрубленной кормой, бешено сносила вода.

Андрей греб злыми короткими рывками. На самой быстрине лодку все же нанесло на трос, протянутый поперек реки.
— Хватайтесь! — крикнул Андрей.
Светлана сама знала, что ей делать. Она захлестнула вокруг троса причальную веревку,’ и исабунка остановилась. Лодку знобило и трясло. Рядом с иеабункой Андрей привязал к тросу металлическую сетку-ловушку и бросил ее в воду.
Было еще не очень темдо. Отсвет тускло пламенеющего заката упал на реку, окрасив ее багрянцем. Она текла настолько неудержимо, что, казалось, постепенно втягивает в свой водоворот купы ветел, сизоватый прибрежный тальник, избушку, обложенную дерном…
В ловушке оказалось несколько мальков. Светлана торопливо рассовала их по банкам с формалином. Андрей меланхолически жужжал фонариком, присвечивая ей, и пыхал папиросой. Время от времени накаляющийся огонек вырывал из темноты рыжеватые взъерошенные усики и губы, мнущие бумажный мундштук.
Может, Андрей хотел что-то сказать ей? О чем-то спросить? Просто поговорить хотя бы о видах на погоду?
Как. бы там ни было, Светлана относилась неприязненно и к этим его рыжим колючкам над губой, и к сердито терзающему папироску рту, и к самому присутствию заведующего. Конечно, им не о чем говорить и не о чем друг друга спрашивать. Разный уровень знаний, у каждого свое отношение к жизни…
Внезапно что-то случилось. Исабунка медленно заскользила по течению, и Светлана еще не поняла, что лодка сорвалась с привязи. Но ловушка, привязанная крепче, зацепилась за исабунку и удерживала ее.
— Ложись!
Светлана не поняла, почему ей надо ложиться, и хотела ответить Андрею зло. Подумаешь, командует! Будто она первый день на Медвежьей…

Но тут же над ее головой пролетела, будто выстреленная из пращи, тяжелая ловушка, и лодку понесло вниз.
Андрей молча выгребал к берегу.
Да, если бы сорвавшаяся ловушка пролетела ниже, Светлане несдобровать.., А уж лодка перевернулась бы наверняка.
Чего он молчит? Ну поругал бы, за то что слабо привязала лодку, ведь ее же вина.
Исабунка ткнулась носом в гальку. — — Сходите, — сказал Андрей и повторил: —Сходите же, я вам присвечу. Где тут мой фонарик?
— Но ведь облов не кончен!
— Я управлюсь сам. Светлана, возмутилась.

— Да что вы о себе воображаете? Мальки — это моя забота. Непосредственная обязанность.
— Я это уяснил. Но я отвечаю за вашу жизнь. Ну, как заведующий. А вы не так уж послушны. В такой речке перевернуться вдвоем — одному, глядишь, утонуть.
Светлана надменно пожала плечами, все же сходя на берег.
— Я недурно плаваю, товарищ заведующий.
— Врт в этом как раз я не уверен. Спокойной ночи.
И тотчас ни исабунки, ни Андрея не стало видно.
Потупившись, девушка пошла в гору, к избушке.
Что ж! Пусть померзнет там один. Ей даже лучше.
Невелика радость сидеть в лодке с каким-то бирюком и молчать, молчать…
Около землянки старика, в которой чуть теплился огонек свечи, тетка Настя истошно кричала на тонконогую щупленькую девочку:
— Положь тряпку, а то всею испорю!
— Зачем вы на нее кричите? — укоризненно спросила Светлана.
— Ох, Светлана Петровна! Сил моих нет! Чистая, вы подумайте, проказа растет, не приведи Господь! — запри-

читала вдова.— Взялась, глядя на ночь, половой тряпкой окна мыть!
Светлана невесело усмехнулась и прошла мимо. На душе было скверно. Будто ее, как непутевую девчонку, тоже вот сейчас взяли да и выпороли…
Утром она проснулась и увидела на столе батарею баночек. В каждой лежали мальки лососей.
Ну и отлично!
Она пошла к Медвежьей, умылась, зачерпнула из родника ведро студеной воды, разожгла печку. Андрей тоже встал, будто не было бессонной ночи, и мурлыкал что-то вроде «Жил на свете капитан, он объехал много стран…».
Голос его изменился, стал каким-то незнакомым.
Светлане было стыдно за ночное бездействие, за свой безмятежный сон. Смутная грусть овладела ею снова. Не признаваясь себе в этом, она старалась держаться бодро. Отодвинула простынку и удивленно взметнула стрельчатые бровки.
— О-о!.. У вас прорезался тенор? Странно!
— Нет, — смутился Андрей, — не тенор. Видно, я простудился немного, вот и стал голос сиплый, вибрирующий… /
— Ну, это не беда. Я вам дам одно снадобье -\~ от кашля или от какой другой простуды, точно не скажу-.— Она поискала в аптечке и вынесла коробочку с кальцексом.— Вот, возьмите. Обязательно поправитесь. А то, знаете, ваш баритон как-то солидней, да и для слуха приятней.
Она лукаво покосилась на парня и скрылась за простынкой, мимолетно себя осудив: «Наверно, определил: вот язва так язва! А что ж! И прав будет. Ведь рот — не нравится мне человек, точно же не нравится, а я ему что-то несусветное болтаю, чуть ли не заигрываю».
Вечерами Андрей раскрывал толстенный том Крашенинникова «Описание земли Камчатки» и углублялся в чтение. Изредка Светлана с ним заговаривала — по делу

и без дела. Иногда он говорил что-то вслух, не то обращаясь ц ней, не то отвечая на свои же мысли. Потому что нельзя же так — жить вместе, в одной избушке, рука об руку, и быть совершенно бесплотными и безъязыкими. Однажды Андрей сказал:
— Камчатский губернатор заказывал семгу к столу только из Медвежьей речки.
— Это вы у Крашенинникова вычитали? — наивно полюбопытствовала Светлана,
— Нет, это более современные сведения,— усмехнулся он.
— А почему именно из Медвежьей?
— Почему? Да потому, что семга сохранилась на Камчатке только в нескольких реках, и особенно она хороша именно в Медвежьей.
Выбрав как-то время, когда Андрей ушел с рабочим кормить собак, она тоже заглянула в «Описание земли Камчатки». Разумеется, такую книгу следовало изучить толково и обстоятельно. Жаль, что до сих пор так и не собралась…
Одна из страниц была заложена клочком ватманской бумаги. И — боже мой! — на ватмане Светлана увидела карандашный набросок женской головки, до странности напоминавшей ее собственную. Вот только шаржированный нос… Длинный и острый, как у Буратино, он прободал огромное сердце в виде червонного туза, на котором было начертано: «Сгорел ты, Андрей, как швед под Полтавой».
Не составляло большого труда расшифровать этот ребус. Что-то в Светланиной душе дрогнуло и замерло, но тут же она вспылила: какое, собственно, имеет он право рисовать глупые свои аллегории?
Покраснев от волнения и досады и еще какого-то непонятного ей самой чувства, Светлана приписала под сердцем толстым цветным карандашом так, будто резолюцию наложила: «Этот номер у вас не пройдет, дорогой товарищ!» — и сердито захлопнула книгу.

«А что, собственно, произошло?» — рассудила она попозже, глядя в настенное зеркало.
Оттуда на нее смотрело слегка растерянное лицо с эдаким греческим не греческим, но уж и не с длинным, как у Буратино, носом… И глаза на том лице были хорошие, разве что излишне сердитые.
Нехотя она раскрыла злополучную книгу и нехотя, но тщательно стерла резинкой свою «резолюцию».
И все же операция эта не прошла для Андрея незамеченной. Он повертел в руках клочок ватмана и, нащупывая сзади спинку стула, испуганно спросил:
— Видели? -Да.
— Ну и?..
— Ничего. Похоже. У вас талант… карикатуриста!
Тяжело и неуклюже ступая, он подошел к ней вплот
ную и взял за плечи. Взял так крепко,.что Светлане стало
трудно дышать. На телогрейке у него не хватало пугови
цы. «Мог бы пришить. Не такая уж сложность — при
шить пуговицу!»— отметила она вскользь и, нетерпеливо
двинув плечами, высвободилась из его рук, ушла за спаси
тельную свою простынку. ‘ .
— Знаете, что я вам скажу, Андрей,— угрюмо про
говорила она оттуда.— Вы сбрейте усы, Они вам не идут.
Рыжие какие-то и… и торчат!
Андрей промолчал.
Вот так и продолжали они по вечерам заниматься каждый своим. Будто ничего не произошло. Будто все оставалось по-прежнему. Светлана отвечала на письма, читала что придется, иногда и Крашенинникова (не спеша), или же писала отчеты, подклеивала к ним сгущенным молоком диаграммы и схемы. Она нет-нет да и посматривала на Андрея — тот увлекся тонкой технической работой: пристраивал к двадцатилинейной лампе, термоэлектрогенератор. В недалеком будущем обещал любые передачи: Москву, Пекин, Пхеньян, Владивосток, Хабаровск! Зани-

мая ровно половину стола, красовался недавно купленный им на комбинате приемник «Родина».
Светлана опасалась за двадцатилинейное стекло: другого теперь не купишь. Отдавая должное полупроводникам, она все же слабо верила в возможность получения тока от обыкновенной лампы.
Но музыка загремела. Музыка требовала керосина.
Его доставали разными правдами и неправдами. Ночи на
полнились шорохом, треском и всевозможными звуковы
ми феериями. . ^
Светлана подолгу ворочалась в постели. Она тревожно воспринимала присутствие мужчины в такой маленькой и тесной для двоих избушке, сработанной из бочковой клепки.- Да, да! Избушка была сооружена из дощечек. Ее обложили толстым слоем земли, дерном. Неугомонные крысы прорыли в земле и клепке ходы — стенки оказались, пустотелыми, сквозь них- ощутимо продувало. Постоянно слышались писк и возня крыс! Нет, в избушке было неуютно и — главное —. страшно тесно для двоих.
Иногда ей казалось, что эта теснота, эта близость не. могут не толкнуть Андрея к ней, и однажды ночью он придет и стиснет ей плечи, как тогда, из-за того рисунка, и найдет губы… И она, разумеется, ударит его, оттолкнет, скажет самые жестокие слова, на какие только способна. ..
Но Андрей не приходил. В конце концов, это даже задевало Светлану. Как будто он не мужчина, и нет в нем каких-то чувств, и не возникают желания! Или он держит, может держать свои желания в узде?
Нет, она была вздорной девицей и вряд ли сама толком смогла бы объяснить, чего ждала и чего хотела…
Днем у нее бывало больше свободного времени (обловы делали только ночью), и Светлана бродила но тундре. Честно говоря, ей не хотелось подолгу оставаться наедине с Андреем еще и днем.
А тундра лежала скучная, однообразная, но вот-вот в ней должны были пробудиться к жизни, к цветению та-

кие силы, такая красота… А пока только, может, Светлане она открывала свои незаметные тихие прелести. Она умела их видать и восхищаться ими. Она ложилась на сне- d говые тающие обрывы и заглядывалась в чистые затоки Медвежьей, на мутноватом дне которых отражались трепетные робкие тени листочков, упавших на воду,-легкой ряби, медлительных чаячьих крыл… Она переходила журчащие ручьи, наполненные коричневой, игристой, как вино, водой, перепрыгивала через омуты, любовалась на отмелях пестрой россыпью камешков, среди которых попадались кусочки пемзы из вулканов, лавовые голыши-ки, вездесущий кварц…
Она падала на колючие ветки кедрача, и нежилась на солнце, я пела песенки без начала, конца и смысла… Была Светлана в весеннем угаре, в каком-то трансе —и все вокруг казалось ей солнечным и голубоватым, даже когда небо заволакивало тучами и с многочисленных бо-лотец тянулись зыбкие космы тумана.
Невзначай она заглянула в заброшенную землянку. Ее построили в верховьях «иконки» рыбаки, промышлявшие зимой навагу. После их ухода — это Светлана прекрасно помнила — в землянке был тот еще бедлам. В беспорядке были разбросаны дрова, на столе валялись куски заплесневевшего хлеба, а в углу навалом лежали порожние банки из-под китайского говяжьего мяса, почему-то «сладковатого на вкус (марка «Великая стена», г. Харбин, телефон № 89-26). Тоскливо выгибая спину, по дребезжащим жестянкам вышагивал рыжий кот Мурашка, оставленный крысам на растерзание. Впрочем, кажется, у него был здесь замаскированный персональный лаз на волю… Светлана землянки не узнала. Чьи-то заботливые руки сложили дрова в углу, где раньше громоздились банки. К алюминиевым поломанным ложкам были привязаны суровыми нитками деревянные, чисто оструганные черенки. Здесь же, на столе, в тарелке горочкой лежала отсыревшая соль, поодаль от нее — спички в мятом целлофане.

И хотя прибрать в землянке могли и прохожие охотники, Светлана почему-то решила, что здесь был Андрей. Ну да! По-прежнему в землянке важно вышагивал кот Мурашка и, время от времени подходя к обглоданному гольцу, сыто над ним мурлыкал. Гольца мог принести только Андрей.
, Вздохнув, Светлана вышла, наломала на берегу ивовых прутьев и, возвратившись, принялась подметать углы, хотя вряд ли в этом была необходимость.
Хозяйка! Ну какая же она хозяйка? Что она сделала на пункте заметного, достойного похвалы? Отчитывалась перед институтом, что Медвежья речка на месте и она при ней, при речке, тоже в целости и сохранности! Вот так достижение!
В пылу самобичевания Светлана наговаривала на себя. Свои обязанности,- может, только по неопытности она выполняла не настолько хорошо, как это следовало. Но пощады себе не давала.. Почему же Андрей все может и ему до всего есть дело, даже никудышную землянку не забыл?.. А она, Светлана?.. Что она?..
Но вот на пункте началось некое строительство. О, это была действительно эпопея. Предстояло перегородить сумасшедшее течение Медвежьей решетчатыми щитами, укрепить их на дне мешками с гравием, а сверху — специальными «козлами». В щитах оставлялось «окно» для подсчета — через него должна была пройти на нерест рыба.
Андрей со стариком рабочим копошились по грудь в холодной воде (в тундре ей теплей и не быть), и случалось, что Светлана тоже прыгала с исабунки — помочь им закрепить щит… Однажды старик соскользнул в промоину, и по течению жалко забилась, затрепетала, как клочок сухого сена, его борода. Это было страшно: ни тела, ни головы не видно в ржавой воде, а только скрюченные, хватающие воздух пальцы да клок седой бороды. Кажется, он не умел или почти не умел плавать, этот в общем старательный и работящий дед, и вытаскивать его на от-

мель пришлось, как говорится, объединенными усилия- ‘; ми.
Выкручивая на себе мокрую одежду и стуча зубами, около костра Андрей шутливо говорил:
— ‘Вот понаедут сюда газетчики, а может, и писатели… посмотреть на дело рук наших… Напишут очерки, а то, может, и повесть какую-нибудь. И вы, Светлана, буде- . те прототипом героини. У вас, кстати, и внешность позволяет… А?.. — и щурил на солнышке узкие карие глаза.
— Не хочу я быть ни героиней, ни прототипом, ни типом! — сгоряча заявила Светлана, потому что на самом деле, наверное, не была настроена против славы столь категорически.
— Ну-ну. Так я вам и поверил.
— По крайней мере, типом быть не желаю,— доба- } вила она уже смеясь.
Светлане приятно было сознавать, что теперь Андрей не прогонит ее на берег, как когда-то ночью,— просто он не управится без нее!
А потом в реку пошел лосось. Нетерпеливая сима, отливая малиновыми боками, сбивалась, норовила пройти в щели между щитами. Иной раз, потрепыхав искряным телом, поелозив, содрав с боков праздничную раскраску, она все-таки проскальзывала сквозь заграждение. Проходила массивная чавыча и красная рыба нерка — вся алая, как кумач.
Светлана вела неустанное наблюдение за «окном»: определяла среднюю численность косяков, присматривалась к уверткам рыбы — и почти не уходила с реки.
Как-то, уже в июле, к ней на заграждение по «козлам», торчавшим из воды, пробрался Андрей.
Через «окно» густо плыла горбуша. Мелькали настолько уродливые рыбы, что на них не хотелось даже смотреть. У каясдой в хищно изогнутом рыле торчали длинные зубы, а на спине — безобразный горб;
— Самцы горбуши в брачном наряде. Вот страшилища, да? — прошептала Светлана, глядя в «окно».
— Вид не ахти,— согласился Андрей.— После нереста особенно… Здесь, на Камчатке, таких рыб называют лощавыми. Любопытно все-таки, что за причина такого резкого изменения и тела, и: окраски? Видите, она вся коричнево-серая,» тусклая? Подумать только, что рыба может так измениться за каких-то двадцать дней!
— Как вам сказать,— равнодушно промолвила девушка, в душе радуясь возможности что-то, наконец, объяснить Андрею, блеснуть своими познаниями, .— Черна-вин, например, считал, что брачный наряд у лососей — явление атавизма.
— А что такое атавизм?
— Ну… атавизм… это проявление у организмов признаков, свойственных далеким предкам. Нечто вроде биологического, что ли, пережитка, понимаете?
Андрей кивнул.
— Но полагают еще, что элементы брачного наряда
служат у самцов орудием устрашения соперников. А Вар-
рет-Гамильтон, — все более воодушевлялась Светлана, —
рассматривает временное уродство лососей как явление па
тологическое. Патологическое, это… мм… как бы вам
объяснить?..
— Я знаю, — коротко уронил Андрей.
Светлана чуть приоткрыла рот и затем густо, безудержно, до кончиков волос покраснела. Она долго не отводила взгляда от «окна» и наконец, справившись с собой, спокойно договорила: . „•;’
— Что касается меня, то я, пожалуй, скорее соглас
на с Баррет-Гамильтоном…
У нее кружилась голова: может быть, оттого, что она долго смотрела на завораживающе быстрое, в спиралях воронок, течение реки.
— Я что-то устала, Андрей, — сказала она винова
то.— Вы посидите за меня часок, а?.. Я скоро приду.
На «козлах» не так-то просто было разминуться. Оступившись, она инстинктивно прильнула к широкой груди Андрея. От его телогрейки пахло рыбой и конским

потом. И опять недоставало на ней пуговицы. Той самой. «Я пришью ему эту пуговицу, будь она неладна!» — рассердилась Светлана то ли на Андрея, то ли на самое себя, и ступила на шаткую крестовину соседних «козел». В избушке она с чувством смутного удовлетворения увидела на своей тумбочке флакон не бог весть каких духов, привезенных Андреем не далее чем сегодня (он был на комбинате). Но назывались они знаменательно: «Светлана».
Наступили страдные для пункта месяцы. И не только потому, что по самое горло хватало работы на заграждении, о микроскопом и пинцетом, с записями… Иногда приходилось и воевать. На Медвежьей не было инспектора рыбнадзора. Пользуясь этим, комбинат, не выполнявший плана добычи, незаконно засылал на реку своих рыбаков. Ну что могла сделать дюжим здоровым мужикам худенькая девушка с пункта? С Андреем, правда, рыбаки еще не были знакомы.
Разумеется, и худенькая могла кое-что сделать. У нее были права общественного рыбинспектора. Она могла составить акт о незаконном лове и послать его по бесконечным инстанциям, вплоть до петропавловского Управления рыбвода и рыбоохраны. Она могла, наконец, жаловаться и стучать кулачком по столу в кабинете директора комбината. Он же был больше озабочен реальным планом сегодняшнего дня, чем проблематичными завтрашними санкциями.
Но когда Светлана однажды увидела, что рыбаки забрались на нерестилище и, перегородив реку сетями, нарушая гнезда производителей, берут всю рыбу в «замок», она изо всех сил разогнала исабунку по течению прямо в гущу браконьеров. Она порвала им сети, полезла в драку, и когда у нее, в общем деликатно, отобрали весла, заплакала.
— Вы… вы… враг… — всхлипывая сказала Светлана пожилому задубелому рыбаку, видно, верховодившему в бригаде.— Ах, не ваша вина, вам дано указание?! Тогда ваш директор комбината враг. О-о, он еще тот враг наше-

му государству. В этом году он, может, премию получит за перевыполнение плана, а в будущем — за такое «выполнение» его будут’ судить. Да-да, ие смейтесь! Я ему это гарантирую, так и передайте.
Рыбаки как-то враз загалдели и смолкли. Поспешно начали заводить крыло сети к противоположному берегу, не отвечая на чересчур смелые угрозы девушки.
Сунув весла в уключины, Светлана повернула исабунку. И тут она увидела Андрея. Он стоял на берегу, высокий, спокойный, с папиросой в зубах. Одну руку держал в кармане армейских защитных галифе, а другой медленно помахивал обгоревшей спичкой. Он швырнул спичку в воду, и Светлана услышала, как та шикнула. Он ничего не говорил, не кричал, он стоял и смотрел. Но рыбаки, спотыкаясь и падая на перекатах, волоком тащили сеть прочь!
Так вот оно что… Силу почувствовали!
Уступив весла, Светлана перешла на корму и обиженно пробубнила:
— Это они вас испугались. Почему они вас испуга
лись? Почему они меня не боятся?
— Я тут ни при чем. Просто вы с ними крупно
поговорили. Даже, кажется, махали веслом…
. — И ревела, как дура!
— Этого я сверху не заметил.
К избушке они поднимались молча, каждый думая о своем, а может, об одном и том же.
Прошло всего несколько месяцев — и этот парень занял слишком, прочное место в ее жизни. Она знавала многих ребят в институте, с кем-то даже целовалась… было, было… и оставалась ко в:сем равнодушной. А наверное, среди них встречались и умные, и толковые… Может, она не сумела никого выбрать, потому что выбор был слишком велик? Или было тогда вообще не до выбора, не пришел срок?.. Кто знает. Но когда перед тобою всегда — и утром, и днем, и вечером — один человек… Когда перед тобою постоянно его глаза, его руки, вся его жизнь на

виду — куда от этого уйти? Никуда не уйдешь. Можно только возненавидеть этого человека или же полюбить. Третьего, кажется, не дано.
Неужели права Изольда? Светлана улыбнулась, вспомнив ее слова: «Я читаю в твоем лице, что никуда тебе от этого зава не уйти. В лице твоем обреченность…». Ну и что же? Съест он ее, что ли, зав?..
— Чуть не вылетело из головы,— сказал Андрей, спутав ее мысли.— Я получил в Медвежьерецке телеграмму. Сюда выехала Левицкая.
— Да ну? Что ж, пусть проветрит мозги. Займется здесь наблюдениями над рунным ходом кеты.
В душе Светлана далеко не обрадовалась возможности свидеться с Изольдой. И не верила, что она в самом деле займется наблюдениями. Нет, в тундру пришло лето, созревали ягоды. Только и всего.
Бурно разросся шеломайник — древовидное травянистое растение. Он тянулся вверх не по дням, а по часам, достигая трех с лишним метров. Светлана как-то прислонила к стеблю шеломайника мерку. За сутки он вымахал на семнадцать сантиметров. В зарослях прибрежного ивняка опасно стало ходить. Там, как в джунглях, бродили медведи. Косолапые, правда, появились в. пойме еще в июне, когда сошел почти повсеместно снег. Тощие после зимней спячки, они разгребали на берегу реки песок в поисках сненки — отнерестовавшей и погибшей осенью рыбы.
Светлана фотографировала их следы на песке и рассылала снимки «для устрашения» всем знакомым.
На пункте стало оживленней. Мимо по утрам проходили женщины с комбината — в тундру за ягодами.
— Куда вы? — говорила им Светлана.— Там же полчища медведей!
— О, Светлана Петровна,-— смеялись женщины,— мы идем — ведрами гремим!

Конечно, косолапые, по слухам, были порядочные трусы, но-когда Светлана столкнулась с медведем лоб в лоб, она похолодела.
Это случилось на берегу реки.
— Ну что ты, Миша, друг.любезный,— дрогнувшим
голосом посовестила его Светлана,— ты бы шел себе, а?..
Я тебя не знаю, а ты меня?..
Потихоньку отступая на бугорок, она смотрела в глаза медведю просительно и жалко. —
Может, гак и расстались бы они полюбовно, да на беду в ноги Светлане шаловливо бросился медвежонок, которого она раньше не видела. Медведь оказался медведицей с детенышем, что существенно осложняло ситуацию. Глухо урча и мотая головой, она пошла к Светлане. Оставалось лишь в ужасе повернугься и закричать тем диким истерическим криком, каким женщины обычно встречают появление пауков, мышей и тигров, но медвежонок виновато откатился к мамаше.
Светлана бежала не чуя под собою ног. Наконец опасливо оглянулась и, не увидев сзади медведицы, пошла спокойней.
По странной женской ло>гике она во всем происшедшем и особенно в том, что могло произойти, винила Андрея.
«Сидит себе там,— думала она смятенно и горько,— сидит и в свой рыжий ус не дует. А ведь мог же он быть где-нибудь поблизости! Когда не надо, он всегда бывает тут как тут».
Но вслед за тем, уже наперекор всему, Светлана до сладкой боли, до брызнувших слез порадовалась самому факту существования, бытия Андрея, той непреложности, что он сидит в избушке, вот здесь, всего в нескольких шагах от нее.
— Как это здорово, что он здесь, — вырвалось у нее
вслух.
Андрей сидел в своей «келье»’ и чистил ружье.

«Нашел время»,— усмехнулась Светлана и, присев «на табуретку (ноги еще дрожали), глядя куда-то поверх головы Андрея, очень тихо и будто бы даже безразлично спросила:
— Вы меня любите… хоть немножко?
Андрей с минуту оторопело смотрел ей в лицо и в раздумье подпер щеки лоснящимися от ружейного масла руками.
— Не пойму я вас что-то. — Он засмотрелся в окно, на треть затененное метелками буйной травы. — Смеетесь, что ли?.. Еще не надоело так-то вот шутить?
Все так же сидя неловко на табуретке, она проследила за взглядом Андрея и ничего в окне не увидела.
— А я вас… а я вас люблю,— сказала она покорно. —
Уж вот как вы себе хотите.
Слова, сказанные Светланой, настолько не вязались с его представлением о ней как о девушке не только привлекательной, но и своенравной, в чем-то к тому же против него настроенной, настолько буднично они прозвучали, что парень явно был сбит с толку и не знал, как себя вести, чего ждать в следующую минуту. А в общем-то, не будучи лишен самолюбия, начинал уже и злиться…
Тогда Светлана вроде бы некстати, сбивчиво рассказала Андрею о стычке с медведицей.
Андрей выслушал рассказ, взял ружье и ушел в тундру, она даже не успела его остановить…
Часа через два-три возвратился, повесил ружье на гвоздь. Угрюмо потирая руки, сообщил:
— Я ее убил.
— Вот это вы напрасно…
— Ну, дело сделано — точка, чего об этом…
— Зря… У нее медвежонок.
— Не пропадет медвежонок. Не зима. До зимы отъестся на рыбе, на ягоде…
На этом разговор оборвался. Он не стал ей объяснять, что та же медведица днем раньше до смерти напугала Настю с девчонкой, они и ягоды все порастеряли, вер-
нее,’высыпали, пытаясь ублажить зверя… И что теперь, осмелев, может медведица и на пункт зачастить — за даровой подкормкой… Ударит разок лапой по избушке — поди и угол завалится! И вообще на Медвежьей их с излишком.— потому и Медвежья все-таки, зря не назовут. И хлопот с ними еще будет.
Через день-два Андрей приволок из тундры выделанную шкуру, долго над ней мараковал, доводил до кондиции и уже совсем подсохшую постлал около Светлани-ной кровати. Коричневая с желтоватым подшерстком шкура раскинула лапы преданно и смиренно.
Светлана не без опаски прошлась по мягкому теплому меху босыми ногами. Ну что ж\.. если притерпеться… Посмотрела на дощатые беленые стены, на низкий давящий потолок… Зимой она устраивала в избушке баню (а иначе где же?), и глиняная замазка кое-где отсырела, поотвалилась. Щели в потолке пришлось законопатить гигроскопической ватой из аптечки.
Но вот скоро начнется сгроительство нового дома — лаборатории! Будет даже своя электростанция. Подумав об этом, Светлана е внезапно возникшим чувством облегчения и внутренней свободы сдернула с гвоздей простынку. В избушке враз стало светло и как бы даже просторней. Подумать, сколько жили в полупотемках и стесненности…
На берегу Медвежьей Андрей сказал:
— Сегодня приходит пароход. Левицкая…
— Ах да, я чуть не забыла,— ответила, поскучнев, Светлана’. — Седлай лошадок, Андрей. С твоего разрешения, поеду встречу ее.
Андрей заметно помешкал.
— Возьми ружье.
Светлана не отказалась — еще свежа была память.
Сейчас, как никогда, Левицкая была посторонним, чужим на.пункте человеком. Чужим и чуждым его духу, если не укладу.
Изольда была уже на берегу, и Светлана разыскала ее в конторе комбината, бледную и немощную от морской болезни. Зеленые глаза ее потухли. Еле взобралась на лошадь и сидела на ней неуклюже, мешковато.
— Ну как,— полюбопытствовала Светлана,— у вас
все чешуя?
— Все чешуя. А ты?.. Надеюсь, ты еще не живешь с
этим… как его?..
—- Напрасны все ваши надежды,— хохотнула Светлана и сама порадовалась своему озорству.— Живу.
Изольда качнулась в седле, торопливо подхватила повод.
— Так-таки и живешь? — недоверчиво переспросила она, еще не исключая и розыгрыша.
— Так-таки и живу.
Светлана не жила с Андреем в том смысле, как это понимала Левицкая. Собственно, он даже не ответил на ее признание, несколько для него неожиданное, надо сказать. Но гостье она отвечала сердито, упрямо и вполне недвусмысленно.
— Впрочем,— приосанилась Левицкая,— я тебе тогда еще предрекала. Хотя и не думала, что…
— Да. Ты предрекала, у тебя этого не отнимешь. С иронией, правда…
Левицкая, кажется, не поняла упрека. Или сделала вид… В тундре, на свежем ветерке, сносившем комаров, она немного отошла от передряг морского перехода и настроилась на философский лад. Можно было ожидать едких рассуждений. Но она только глубокомысленно отметила:
— Вот и нет отныне хозяйки Медвежьей речки, а
ведь это так романтично звучало… Отступилась ты от все
го. Сдала свои рубежи.
Да что она Понимала? Только сейчас Светлана по-настоящему осознала себя хозяйкой этой речки.’ Только сейчас достигла каких-то рубежей. У нее окрепли-» рук PI, грубее стал голос и продуманнее слова. Она повзрослела,

если откровенно говорить. Увидев ее, заблаговременно уходили с речки комбинатские рыбаки, как будто за спиной Светланы постоянно витал призрак Андрея, медленно помахивающего обгоревшей спичкой.
Светлана долго ехала в раздумье, заплетая в косички буйную гриву лошади. И наконец ответила жестко, не повернув к Изольде головы:
— Да! Может, кое-чем я действительно поступилась. И даже охотно. Ведь прйшел-то хозяин!
1956 г.

ПРИМЕЧАНИЯ
Аллегория — иносказание, выражение чего-нибудь отвлеченного, какой-нибудь мысли, идеи в конкретном образе.
Горбуша — промысловая дальневосточная рыба семейства лососевых.
Интеллект — мыслительная способность, умственное начало у человека.
Интеллектуальный -*- умственный, с высокоразвитым интеллектом.
Комплимент — любезные, приятные слова, лестный отзыв.
Нерест — метание икры самками и одновременное оплодотворение ее самцами.
Патологический — болезненно-ненормальный, резко отклоняющийся от нормы.
Прототип — реальное лицо, источник для создания художественного образа, героя.
Санкции — 1. Утверждение чего-нибудь высшей инстанцией, разрешение. 2. Мера, принимаемая против стороны, нарушившей соглашение, договор, а также вообще та или иная мера воздействия по отношению к правонарушителю.
Скепсис — критически-недоверчивое, исполненное сомнения отношение к чему-нибудь.
Фиглярство — кривляние, позерство.
Флегматичный — вялый, равнодушный, склонный к флегматизму (флегматизм. — невозмутимое спокойствие, граничащее с безразличием ко всему, вялость).
Формалин — дезинфицирующий и консервирующий раствор с острым запахом.
Шишковник — кустарник с жесткими, но сладкими мучнистыми грушевидными плодами.
Эфемерный — 1. Непрочный, скоропортящийся. 2. Мнимый, призрачный, нереальный.
Юкола — на Севере и Дальнем Востоке — вяленая рыба.



Комментарии закрыты