КРАСНОВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ

КРАСНОВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ

КРАСНОВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ

КРАСНОВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ
Н.С. Краснов родился в 1924 году в Ульяновске. Детство и ранняя юность писателя поделены между деревней Репьевкой, где он закончил начальную школу, и роджым городом, в котором продолжил образювакие.
Во время войны Н. Краснов сначала работает на оборонном заводе, затем призывается в Советскую Армию, участвует в боях в качестве пулеметчика, имеет боевые награды.
После войны учится в Литературном инстжтуте, работает в газете и на радио.
С 1969 года живет в Краснодаре. Николай Краснов — автор многих поэтических сборников, из-МИВЫХ в Москве и других городах России, а также книг прозы «Двое у [>вки Грань», «Дорога в Дивное», «Дом у цветущего луга», «Мои великие люди», «Кинь-Грусть» и других.
Написада и подготовлена к печати новая книга — роман о юношеских годах «Огненное око».

ПРИТЧА О КОНЕ
Г. Л. Примину
1 Лошадям на войне, как и людям, снятся мирные сны. И почему-то непременно снится: утро: теплое, безветренное, с петушиным пением по всему селу, с тонким дынным ломтиком месяца и необъяснимо милой, сулящей все радости жизни, голубовато-розовой звездой над лугом. Небо — как родниковая вода, воздух в аромате росных трав — так и подмывает вскрикнуть от счастья. Кони ржут в нетерпении, топают, суетятся, бегают вдоль ограды, норовят выскочить из варка. И тут как тут никогда не запаздывающий к этой минуте старший колхозный конюх, седобородый, рослый, кривоногий от постоянной верховой езды, в сапогах, плаще и папахе, ношеных-переношеных, пропахший всеми лошадиными запахами, раскрывает дощатые воротца. Лошади заторопились, но каждая, прежде чем выбежать на волю, приостанавливается возле конюха, круто ломая набок шею: а нет ли у него чего в руке или в кармане, — бывает, то хлебом побалует, то сахаром, а то насыплет зерна в кубанку и поднесет иному счастливцу. Он показывает пустые руки, дескать, нечего дать, а они не верят, тянутся мордами к папахе и карманам, а одна — молоденькая, самая ласковая, Гнедуха, — даже под полу плаща забралась, развеселив хозяина.
— От плутня так плутня! И тут унюхала… Тогда бери* твое! — конюх подносит ладонь к ее губам, та захрумкала, и хлебом от нее сладко потянуло: видать, ржаной сухарик Гнедухе достался. У всех разгорелись глаза, раздулись ноздри: а мне? А мне? Но конюх машет рукой, — значит, у него больше ничего нет.
И помчались! Ветер в ушах свистит, по гулкому выгону дробно грохочут копыта, эхо отскакивает от домов, от могучих ветел, на которых, разбуженные скачущим табуном, встревожено кричат грачи. Озорно покусывая друг друга, взвизгивая, кони во весь мах пускаются под горку и, остановив бег у речки, разбредаются по глинистому плесу — каждому находится местечко по нраву, — бьют по воде копытом, проверяя, не лед ли это, не стекло ли, принимаются медленно тянуть сквозь зубы прохладную влагу. Самое излюбленное — войти в воду по колени, по грудь, поглубже, припасть к струе, что посвежей, еще никем не замутненной. И видятся тогда сразу два табуна: один с берега пьет, другой, точно такой же, Только вверх ногами, — снизу, из глубины реки. А какой-то конь — золотистой масти, кареглазый, с черной челкой и белым полумесяцем на лбу, с тонкими трепетными ноздрями, — поднимаясь со дна, пьёт с тобой губы в губы, и ты не боишься его, потому что, как й ты к нему, он настроен к тебе миролюбиво | Но вот’ он чем-iTo не понравился; бьешь его передними ногами йу весь брызгах; прочь из реки. Уходят е водопоя и все твои собратья, серьте, рыжие, чубарые, вороные. Теперь можно и поваляться, и порезвиться в охотку, и попастись, уткнувшись носом в душистое разнотравье, пока- не придут, звеня уздечками, люди…
Еще в мирное время, хот ь и берегли в колхозе породистых лошадей, довелось узнать золотисто-гнедому дончаку, что жизнь — это не только5свежая травка на лугу. В страдную пору запрягали его и в телегу, и в плуг. Таскал он и бороны, и лобогрейку. Даже радостно, если не дождь, не слякоть, быть е людьми в одной работе. Особо любил дончак сенокосную пору, жатку, когда небо звенит от жаворонков, вокруг веселый гомон и смех. Не работа, а праздник! Всегда так: если-хорошо человеку, то хорошо и коню. Все разрешал — и обротать, и; хомут надеть, и запрячь в ■ оглоблиs а сесть на себя дозволял только старшему конюху. Старшой— бывалый кавалерист, приятно каждое его слово, Каждое прикосновение, и, когда он выносит седло, дрожь берет от нетерпения принять от него повод и помчаться. Он свой, ему, одинокому, кони — как родная семья, достается им любовь от него безраздельная, ни на кого другого не растраченная. Они — его жизнь, его настоящее и его прошлое. Недаром,он, тем самым выражая свои симпатии иди антипатии, а также по достоинству оценивая стать, наделил своих подшефных именами полководцев — об одних он только слышал, под началом других сам рубился в гражданскую е беляками, не забыл и тех, от кого защищая Советскую власть. Никто бы не подумал, что этот человек способен с кем-то из своих питомцев обойтись сурово. Но пришел день, когда от Старшого досталось именно дончаку. Торопливо оседлав его, как самого резвого из всего табуна* и нещадно пришпоривая каблуками, он наметом погнал по полям, от одного бригадного стана к другому, хрипло оповещая односельчан: «Война… Война… Война…». Мужчины каменели, удруженные, женщины, тоскливо.вскрикнув, заходились в плаче-, ; и тревожно ржали в упряжи крестьянские кони, чуя беду и зная по опыту, что если она пришла к людям, то и лошадей не минует, и еще не известно, кому больше предстоит испить страдания — человеку или коню…
Не успели снарядить в солдаты мужиков, как заявилась комиссия по мобилизации лошадей. Чужие люди во главе с военным разместились за установленным перед воротами колхозной конюшни столиком, и Старшой подводил к ним поодиночке своих подшефных. Начал с плохеньких, и, видать, не без умысла, с беспородных и старых кобыл: их одну за другой браковали. Возмущались:
— Хитер ты, дедок! Подсовываешь одров…
Затем он выставил жеребых и с нескрываемой радостью, исполняя приказание, уводил их обратно.
Записали несколько молодых кобылок. Гнедуха особенно приглянулась:
— Хороша! Ишь, как поглядывает лукаво! А походочка — не у всякой дамы такая!.. А что ж ты, дед, имечком ее не наделил?
— Виноват!..
Военный раскрыл толстую книгу — том энциклопедии, взятый для такого случая из колхозной библиотеки, — сказал писарю:
— Назовем ее — Бега.
Подошла очередь выводить жеребцов. Колченогого Деникина и кривого Батьку Махно забраковали. Македонский и Чингисхан сгодились в обоз второго разряда.
А любимчики Старшого — все пошли в кавалерию. Только имена их громкие позаменили, пожурив деда: ишь, до чего додумался— имена славных наших маршалов пустил на лошадиные клички! А имя золотистого дончака, тоже маршальское, но с недавних пор опальное, и вовсе сочли крамольным.
Военный опять заглянул в толстую книгу:
— Назовем дончака — Вектор… Прекрасный конь, да жаль, кажется, не совсем чистопородный.
— Отец у него полукровок,— сказал Старшой и потупился.— Виноват, не доглядел…
Конь, слушая попреки военного, прикладывал уши, сердился: разве он виноват, ч:то его родители полюбили друг друга.
Замыкающим был серый в яблоках, щеголеватый конь, возивший председателя колхоза, — Бонапарт. На него только полюбовались и отправили обратно: значит, как бегал он в дрожках, так и: будет в них бегать.
Молодняк не потребовался. Как и у людей, старый да малый, больной, калеченый да отмеченный печатью баловня судьбы оставались дома, а самым здоровым и работящим (известно, запрягают ту лошадь, которая везет), самому цвету выпала дорога на войну, где коня, как и человека, ждали непосильные: тяготы и на каждом шагу подкарауливала злая пуля.
Когда угоняли, золотистый дончак расслышал среди голосов, долетающих из конюшни, печальный голос своей старой матери и ответил: долгим, дрожащим от нахлынувшей тоски ржанием. На время они простились или навсегда — кто знает…
Потом боевое крещение. И началось! Кавалерийская часть, где Вектор с тремя другими лошадьми ходил в пулеметной тачанке, откатывалась и откатывалась, теснимая танками врага. Лязг железа преследовал неотступно, — казалось, даже когда все вокруг замолкало, и тогда он еще стоял в ушах. Снаряды с душераздирающим свистом летели вдогонку и рвались, вскидывая комья земли. Снизу огонь, сверху пулеметная трескотня и рев мотора — все норовит прибить, пронзить, живьем вогнать тебя в землю, испепелить, тут уже и не знаешь, чего в первую очередь бояться и как спасать свою жизнь.
Мчались по голой, выжженной-солнцем равнине, и вдруг на горизонте стала вырастать синяя стена, дорога оборвалась, и сквозь непрекращающийся грохот до слуха долетел мерньш плеск из-под откоса. Вода! Никогда в жизни Вектор не видел так много воды. Слева и справа не было ей ни конца ни края, и лишь впереди сквозь сизую дымку золотилась в лучах вечернего солнца полоска земли.,И пр всему пространству в столбах.поднимаемой взрыг; вами воды плыли туда катера, тральщики,, мотоботы, ры- , бацкие лодки. От причала отходили все новые;суда, за-, полненные людьми. < … >,, : ,, -.•;,,../; »»■■■•.{}.,■•■..■
На берегу выкрики,, шум, толчея. И бьша среди ко
манд одна страшная:: ни один конь не должен остаться
врагу живым. Вектор видел всхрапывающих и падающих
под близкими выстрелами лошадей и еще ничего не успел
понять, как к нему с криком бросился ездовой, хозяин его
тачанки, и, уцепившись за чересседельник, погнал к пере
праве. На ходу он сбросил с себяватник, сапоги, ремень и
фуражку. Много нашлось кавалеристов, наотрез отказав
шихся губить своих коней и предпочитавших пуститься с ними вплавь.
Боязно было войти в воду: пугала волна, шумно набегавшая на сыпучую гальку. Вектор долго топтался, взля-гивал и взвивался свечкой, но за мотоботом, подведенным к берегу кормой, пошел смело— хоть и не конь был впереди, но пример показан, кроме того, мотобот, как некий островок, внушал в случае опасности надежду на спасение. И, загребая изо всех сил ногами, конь старался от него не отставать. Однако разрыв все более увеличивался, и Вектор на какой-то момент замешкался в растерянности, но тут же почувствовал властную руку, не выпускающую повод. Плывущий рядом человек не был в тягость — не мешал плыть свободно, а лишь давал нужное направление. И, чувствуя в нем помощника и друга, дончак проникался все большим доверием к нему. Страшно было, когда поблизости, оглушительно ухнув, вскидывался водяной столб — иной раз вместе с людьми, с обломками лодок, с безумно взвизгнувшей лошадью, но добрая рука друга при каждом взрыве успокоительно похлопывала по холке. На мелях они останавливались и, отдохнув, плыли дальше. В сгущающихся сумерках пристроились за весельной лодкой и не отставали от нее до самого берега. Выйдя из воды, оба рухнули без сил у плеса и потом, одолев кое-как пригорок, всю ночь отлеживались в зарослях бурьяна. Сквозь дрему Вектор слышал ровное дыхание человека и при всяком движении приподнимал голову из боязни, что тот может уйти, время от времени трогал его губами и окликал сдержанным ржанием. И когда поутру человек поднялся, немедленно вскочил и дончак, не желая ни на миг разлучаться с Хозяином, пошел за ним, как верная собака.
Война осталась на дальнем берегу. Долгое время так и казалось Вектору, пока ходил в бричке, перевозя раненых, фураж и боеприпасы. Но вот она переметнулась и на этот берег. Вновь идущие по пятам железные чудища, грохочущее небо над головой, изрытая бомбами земля и огонь иод ногами. Казачьи эскадроны в пешем строю прикрывали отход. < … >
Отходили по горным дорогам, по ущельям. Кругом камни да лесные дебри — ни травинки под ногой не сыщешь. И если б не Хозяин и его сестренка Наташа, такая же, как он, овсяноволосая и. синеглазая, нежданно оказавшаяся с ними вместе в одном: полку, наверняка не выдержал бы Вектор, откинул копыта. Выпаривали ему листву орешника, делились всем, что сами ели: случайным сухарем, вареным кукурузным початком, дикими яблока: ми и грушами — и, прежде чем напиться самим, несли воду коню. При бомбежках выпрягали и уводили в укромное место. Случалось, конь бежал от страха куда глаза глядят, и всякий раз Хозяин его искал ион искал Хозяина. Так привыкли друг к другу:,столько времени вместе — и днем, и ночью, и в ясную пору, и в непогоду.
После одного из воздушных налетов Вектор долго бегал по разбомбленному лагерю и кричал, кричал изо всех сил, но хозяйского голоса так и не услышал. Кого ни увидит в бешмете и кубанке, светловолосого, забормочет в радости губами: он! Подойдет — и шарахнется от незнакомого запаха. Нашел он Хозяина лежащим в чужой телеге. Почувствовав запах крови, конь взвился на дыбы, но все же страх он переборол и, склоняясь над окровавленной головой парня, звал громким ржанием, толкал его губами. И никого к нему не подпускал — бил копытами, скалил зубы: чуял, что у него собираются отнять Хозяина. Так и повезли: люди — впереди и по сторонам повозки, а позади — один только он, Вектор, преданнейший телохранитель. Остановились на поляне, где резко пахло свеже-выкопанной землей. Люди не отказались от своих намерений и со всех сторон вновь стали подступаться к телеге. Конь всех их отгонял, как только мог. Никого не подпустил. Появилась Наташа. Ей разрешил подойти…
После, привязанный к дереву и оставленный всеми, он метался и до боли в горле кричал от тоски, пока не вернулась к нему Наташа. Ее сопровождал пожилой сивоусый казак.
«А где мой Хозяин?» — это единственное, что хотел знать Вектор. Девушка с плачем припала головой к его шее.
— Дядько Побачай,— обратилась она к старому ка
заку.— Отдай мне этого коня!
— Визми… Хай вин тэбэ будэ замисто брата…
Вектора подпрягли к тачанке, на которой везли раненых, и, хоть Наташа заботилась о нем, ни на миг не переставал он вслушиваться в окружающие звуки, надеясь уловить голос и шаги Хозяина. Не хотелось ни есть, ни пить. А потом Наташе стало не до него — после холодного ночного ливня занемогла и^ лежала, не выходя из тачанки, закутанная в бурку.
Падали обессиленные кони, и люди заменяли их в упряжке, а когда у высокой горы, закрывшей половину неба, вышли на вьючные тропы, раненых переложили из тачанок на волокуши и носилки, всю поклажу взвалили себе на плечи, лошадей вели в поводу, а какие не могли осилить крутизну, тех вытаскивали на вожжах, впрягаясь по несколько человек в лямки: одну втянут, -— чуть отдохнув, спускаются за следующей.
Как перевалили горы, все разом переменилось: травы под ногами сколько угодно, воды вокруг — глазом не окинешь, отовсюду сладкие запахи людского жилья, тишина —ни единого выстрела и ни одной железной птицы над головой. Но не было радости Вектору. Кличут хозяева своих коней — его никто не кличет, купают их в море — его никто не купает, никто не скажет теплого слова, не поднесет в ладони лакомства, не проведет ласковой рукой по холке, и в дождь никто не накинет на него попону, как это делал Хозяин.
Тоска Вектора стала еще острей в долгом пути, в тесноте вагона, под монотонный стук колес и шальные паровозные гудки, а оказавшись после южного тепла в бесприютной, продутой зимними ветрами дикой степи, снова в боях, он и вовсе ощутил утрату Хозяина как безмерное горе. < … >
В начале весны казачий кавалерийский полк, изнуренный долгими боями, вывели на ремонт. Принимали и распределяли пополнение: людей — кого в сабельники, кого в пушкари, кого в шорники, кого в швальню; так же и лошадей — по их силе и способностям.
Вектор томился, привязанный в деннике. Возле него с утра до вечера сновали казаки — окликали по имени, протягивали в ладонях лакомства. Голоса были чужие. Как ни ластились, никого к себе не подпустил. < … >
Одного за одним уводят коней на выгон, откуда слышатся людские голоса, топот мчащихся галопом лошадей, заливистое ржание. Вектор кричит, но нету ему отклика желанного, одного-единственного. И оттого коню ничто не мило: вода кажется несвежей, сено отдает прелью, от овса противно пахнет мышами. Он ярится, разбрасывая корм по деннику, хватая зубами все, что ни попадется: перегородки, прясла, валяющуюся под ногами торбу, — норовя каждого, кто бы ни подошел, лягнуть, укусить, и день ото дня худеет все более. Им перестали интересоваться. И только ветеринар, толстоватый, пахнущий карболкой и какими-то мазями, досаждает частыми визитами: в который раз щупает бабки, сухожилия, нюхает копыта, заглядывает в зубы и пасть, прикладывается ухом к животу — хочется ему узнать, что же творится с конем, отчего он такой нервный, какие болезни его мучают, напрочь лишив аппетита. Дончак терпеть не может все эти осмотры -г уши его прижаты, мышцы напряжены. И если б фельдшер не увертывался, вцепился б ему в плечо зубами, рванул бы со всей силой.
На вопросы «Что с конем?» врач недоуменно пожимает плечами:
— Внутри у него что-то… Пропащий!..
Однажды в дверях конюшни он появился с высо
ким, тонким в поясе молодым казаком.
— Вот все лошади. Выбрать нечего. Говорю тебе как другу.
Высокий негостановился на пороге, как многие до него, а, взяв жменю овса из кормушки, пошел вдоль стойл по деннику. Вот он бросил щепотку овсянок на одну лошадь, на другую — те не шелохнулись, словно ничего не случилось, продолжают хрумкать кормом. Очередь дошла до Вектора. Всего лишь одно зернышко угодило ему на спину — он нервно вздрогнул, вскинул голову, оглядываясь. Высокий стоял не сводя с дончака радостно-удивленных глаз, с поджарых его боков, впалых, давно не знавших скребницы, с груди, мощной, взявшейся длинным волосом, как у простой коняги, смотрел, и к улыбке на его лице примешивались горечь и жалость: какой заброшенный, запущенный конь. Вектор вслушивался в голос, ласково называвший его по имени, и что-то зашевелилось внутри, дорогое, давнее, полузабытое, но голос был чужой. Конь прижимал уши, крутил головой из стороны в сторону, месил ногами навоз, работая зубами, норовя ку-сануть подбирающуюся к нему руку незнакомца, шепчущего успокоительное «оле, оле!». От прикосновения он вздрогнул всем телом: столько было в погладившей его руке той давней, полузабытой нежности. Даже любопытно стало, захотелось рассмотреть повнимательней, кто же это! такой: «Не Хозяин i ли?» Дончак изогнул шею,’ уста-;, i вился подобревшим глазом на кавалериста.агродолжавщего , гладить его по круду*:.уемешливогр,;В лихо заломленной белой папахе, в^темно-сикей черкеске с газырями, и* присмирев, чуть елышко, лишь одними краешками губ, за-1
-г- Этого коня я беру! ——сказал решительно парень.
— Да ты что, Гуржий! — воскликнул фельдшер.—.. Он же больной, никуда не годный! Прикуеочньш! Или не видишь?
— А заметил, какой он отзывчивый? Овсинку и ту почувствовал!
— Он же ничего не ест! Злющий как зверюга!
— Понять его можно. Видимо, давно уже без хозяина. Тоскует. Застоялся.
— А может, он дурноезжий! Намаешься ты с ним, хлебнешь горюшка. Попомни мое слово!,.
Но никаким наговорам молодой казак не придал значения.
— Беру!
— Ох и упрямый ты, Гуржий!.. Ну, как знаешь. Мое дело предупредить…
Теперь каждое утро для Вектора начинается с ожидания Хозяина. Чуть заслышит его шаги, вскрикивает нетерпеливо. А если голос раздастся, готов оборвать повод и мчаться навстречу. Его волнует даже всякий чужой оклик «Гуржий!», всякое упоминание этого имени в разговорах казаков.
Пока Гуржий идет от двери, дончак ржет не пере-» ставая, делая паузы лишь для того, чтобы слышать певучее, ласковое «оле, оле!», обещающее непременную радость: Хозяин с пустыми руками никогда не приходит,— и, дождавшись его, начинает тыкаться мордой по карманам в поисках ржаной корочки и сахара.
— Ну и хитрюга, ну и сластена!
Слыша эти слова, Вектор про себя улыбается и, поедая лакомства, мотает голбвой и прищуривается от удовольствия.
Гуржий заглядывает в кормушку и торбу, приговаривая: «Молодец, весь корм проел!» —хлопает по холке и берется за скребницу. От прикосновения конь играет мышцами, чувствуя прибавление сил, изгибает шею, следя за движениями рук Хозяина. При этом он видит свои бока, пополневшие за эти несколько дней, как подружился с человеком. Хоть корма все те же, но как они теперь вкусны! Раньше он весь овес рассыпал по деннику. Хозяин, заметив эту дурную привычку, стал давать его в торбе, постепенно увеличивая порцию, и, сколько б ни дал,• Вектор выбирает все до единого зернышка. Гладкий стал. Волосы, что висели на груди, исчезли, шерстка стала мелкой и густой, круп залоснился. Дело идет на улучшение. Это и по Хозяину заметно: за чисткой он балагурит и насвистывает что-то веселое. Вектор послушен: надо поднять ногу — пожалуйста, даёт себя чистить везде: в пахах, под брюхом, в местах самых нежных, только под грудью не дозволяет касаться скребницей, заранее начинает всхрапывать и биться от нестерпимой щекотки. Нельзя значит нельзя. Хозяин снимает с руки скребницу, надевает варежку. Варежкой можно — ничуть не щекотно, даже приятно.
И всякий раз он полон ликования, когда Гуржий, взяв за недоуздок, ведет его к выходу. Идет с приплясом — так хочется быстрей выскочить и помчаться: сытый, сил девать некуда, молодой, в самом соку.
На корде Вектор бегает с удовольствием. Сначала на кругу ничего не было, затем появилась жердочка, положенная поперек. Недоумевал: к чему она? Перемахнул, чуть тронув ее, для контроля, задним копытом. Хозяин тут же подошел, похлопал рукою по изгибу шеи, приговаривая привычное «оле, оле», и дал с ладони корочку хлеба. Понял: в чем-то угодил ему, иначе бы не приласкал. В другой раз жердочка оказалась повыше, Вектор прыгнул и опять получил корочку хлеба. Благодарность Хозяина подбадривала, и конь прыгал через препятствие все охотнее. Стал доверчивей: с Хозяином ему нечего бояться.
Как-то поутру, прежде чем вывести коня на круг, Гуржий что-то положил ему на спину, словно бы случайно, без всякой цели. Было непривычно, а потому тревожно.
Спокойное «оле, оле» и прикосновение ласкающей руки уняли волнение, дали понять, что и на этот раз никакой опасности нет. Запах сыромятной кожи, хруст ремней, затягиваемых на бонсу живота, металлический холодок стремян воскресили полузабытое: так седлал Старшой, колхозный конюх. «Оле, оле!» — слышалось, и конь не перечил, ничему не мешал. Только железный трензель закусить отказывался. Но Гуржий протиснул палец между десен, и челюсть пришлось разжать. Когда Хозяин вспрыгнул в седло, хотелось кричать от возмущения, освободиться от тяжести, но по спокойному шепоту «оле, оле!» и ласковому прикосновению руки Вектор почувство- ■ вал: так надо, все в порядке — и послушно побежал по кругу следом за скачущими лошадьми, вовлекаемый в общее движение. Легкое прикосновение шенкеля — и перешел на галоп. Впереди жердочка. Хозяин правит на нее, внушая свою волю шпорой и хлыстом,— значит, надо прыгать. В’момент посыла поводья ослабевают, всадник, привстав на стременах, пригибается к шее коня, и, слившиеся воедино, они перелетают через перекладину. «Оле, оле!» — благодарное похлопывание руки по загривку. Позади подрагивает жердь, тронутая копытом.
Перед закрытым препятствием Вектор заробел: а нет ли кого за этим заборчиком? Хозяин разрешил глянуть — там никого не было. А прыгнуть труда не составило.
Тот же страх перед земляным валом, перед канавами и рвами. Хочется и туда заглянуть, но Хозяин дает посыл — и конь взмывает над препятствием, целиком полагаясь на всадника. И ни разу не был обманут в доверии к нему. Крепко усвоил, что нет у него друга надежней, чем Гуржий. Щедро вознаграждается им за послушание, за ум и хороший характер. А если уж наказывается, то за деяо и’вовремя: А!не вовремяГнакажй шга He вовремя1 по
благодари,» то и не будешь понимать, что от тебя Хозяин
хочет.
Дончак многому научился. Умеет ложиться: почувствует настойчивое,подергивание повода и шпору под правый бок —- останавливается, подгибает ноги и,„как только Хозяин сойдет е седла, валится на бок, откидывая голову на траву, замрет, не подавая признаков жизни, а Гуржий тем временем, лежа за ним, ведет огонь из карабина.
Стрельбы дончак сначала жуть как боялся. Выстрелит Хозяин, сидя в седле, а он метнется, не зная, куда бежать, готовый сбросить всадника. «Оле, оле!» — слышал и смирялся. Новый выстрел — и вновь успокаивающее «оле, оле!». Понял, что никакой угрозы нет. И теперь о’т выстрела даже не вздрогнет, лишь ушами чиркнет — Трык!
Привык и к; свисту сабли при рубке лоз ьг., А что по-настоящему полюбил— так это скачки. Они пробуждают радость далекого мирного времени, оставшегося лишь в сновидениях, когда каждое утро, вырвавшись из варка, мчался в табуне с Гнедухой наперегонки к речке и пахучему лугу. Всякий раз срывается со старта раньше времени, за что Хозяин грозится хлыстом. И терпеть не может, чтобы кто-то на кругу его обгонял,—сейчас же, прижав уши, оборачивается, делает вид, будто хочет укусить поравнявшегося с ним коня.
Слушаться человека —дело немудреное. Лошадь понятлива, а если слово сказать не может, то ведь и люди, видимо, не все умеют делать, если уж не могут без коня обойтись. Лошадь безотказна — пожалуйста, запрягайте, наваливайте тяжести, скачите верхом. А случись какая беда — из воды вытащит, из огня вынесет, и все бескорыстно, лишь бы только люди понимали своего молчаливого, и верного четвероногого друга.
День в полку начинается с пения трубы: ра-ра-ра. В сигнале требовательность и суровоеть. Значит, кончай, кони, есть, сейчас прибегут люди. В полдень голос трубы совсем иной, мягкий и веселый: ти-а, ти-а, ти-а-та. Дневальные несут овес в торбах, а казаки, оставив лошадей =у коновязи, бегут с котелками: к походной кухне. На заходе солнца труба еще спокойней: ти-та-ата. Значит, конец занятиям. Хозяин спрыгивает с седла и, бросив поводья, ослабляет подпругу, избавляет от надоевшего трензеля: отдыхай! И куда бы он ни пошел, Вектор, весь мокрый, в пене, направляется следом и будет за ним ходить весь вечер, не отставая ни на шаг,
— Вот это конь! — восхищаются казаки.
Среди голосов один, издавна знакомый:
— Спасибо тебе, парень, за коня! И как ты с- ним поладил? .
— А он меня, дядько Побачай, как-то сразу признал. Я ему: «Вектор, оле, оле!» — он: «Го-го-го!» Даю сахар, он: хруп-хруп-хруп. И головой замотал: вот так. Дескать, спасибо… Ха-ха-ха!.. … ,
У казаков на отдыхе только и разговору — о лошадях. И говорят не иначе, как воспроизводя голосом, движениями тела, мимикой манеру, повадки, капризы своих любимцев.
Всегда весело там, где Гуржий. В эскадроне он всем пришелся по нраву отзывчивостью, озорной неунывностью —-любит почудить, забавник, плясун, песенник. Не надивится на него старый Побачай:
— Гарный хлопец. Ишь, рэгоче!..
А каков ХОзяин, таков и конь. Вектор сам. иногда затевает игру с Гуржием: увидев его с уздечкой, взовьется на дыбы и начинает, озорно взлягивая, кружить перед ним,
дескать, попробуй-ка поймай. А когда чует у него в карманах какое-то лакомство, то ни к сену не прикоснется,
ни к траве, ни к овсу, вытянет морду и ждет, настроенный решительно, мол, с голоду издохну, а на своем настою, и Хозяин, всякий раз посмеиваясь, его одаривает, г,
; Однажды на- утренней;разминке вдруг слышит Вектор голос, когда-то окликавший его с неповторимой нежностью, по которому в глубине души испытывал постоянную тоску. Он вздрогнул в счастливом изумлении: «Наташа!» — и не мог сдержать рвущегося из горла крика. Хозяин, удивленный его поведением, замахнулся было плетью, но, увидев спрыгнувшую с брички и поспешившую к ним девушку в военной форме, вовсе опустил поводья.
— Это ты, Векторушко? Узнал!
Наташа поднесла руки к губам коня, прижалась щекой. Запахи от нее удивительные — хлеба, луговых цветов, свежего ветра и тепла. Достала из вещмешка половинку домашнего лаваша, дает по кусочку с ладони, кормит и гладит, шепча что-то ласковое, а глаза у самой полны слез. Только смигнет — они вновь наберутся.
Гуржий спешился, смотрит в растерянности.
Кажется, только тут она и очнулась, заметив парня, — быстро утерлась кулачком, встряхнула белесыми кудрями, улыбнулась виновато.
К лагерю они шли рядышком, Вектор — посередине…
Последующие дни — как сон: Наташа не пройдет, не проедет, чтобы не заглянуть к ним, не угостить Вектора кусочком сахара, хлебной корочкой или морковкой. Видать, и Хозяин не остается обделенным: ждет не дождется встречи с ней, а как она появляется, сразу веселеет. Разговоры у них игривые, бесконечные. Делятся друг с другом присланными из дому гостинцами, читают письма, а иной раз и книжку, из тех, что хранятся Хозяином среди прочего добра в кобурчатах — кожаных мешках.
Сладостны ночные выезды украдкой в открытую степь, где Вектор с новым своим другом, таким же золотистым, как сам, строевым дончаком Орликом, конем Наташи, расседланные, пасутся, как дома когда-то в ночном, под широкой луной, в тишине, чутко прислушиваясь к шорохам,— надежные стражи своих хозяев. Не пропустят к ним ни змеи, ни собаки, ни зверя. Ногами забьют. А если заслышится человеческий голос или топот скачущих

всадников, поднимают тревогу — ржут и бьют копытами о землю, зубами стягивают со спящих бурку, дескать, вставайте, надо уходить. Не дают проспать и утренней песни горна.
Все былые свои печали забыл’Вектор. Казалось, что счастлив.
Сменяются дни и ночи, солнце все жарче. Вымахали по брюхо луговые травы, выколосились хлеба. К погромыхиванию, доносившемуся все это время откуда-то из-за горизонта, и к вою пролетающих над головой самолетов стали примешиваться стрекот сенокосилок, а затем и жаток, скрип груженых телег, шум молотилок и триеров, мирное рокотание трактора, лошадиное ржание и людской переклик с полей. Каждого, кто с душой хлебороба, лишают сна и покоя приметы уборочной страды. У сабельников на занятиях то и дело срывы: то всадник забывает вовремя подать команду, то конь промедлит с исполнением. Вектор чутко прислушивается к звукам, летящим с поля, ржет — просится к привычной крестьянской работе. Хозяин грустный и злой, на себя не похожий.
Иногда спешится на полдороге, зайдет в шелестящую на ветру пшеницу и гладит колосья. Возвращается весь пропахший хлебным духом. Он тоже пахарь и сеятель, и место их сейчас там, на жатве, но это немыслимо, у них другое предназначение, более важное, и конь это чует, инстинктивно связывая невозможность заняться любимым делом с непрестанно грохочущими далекими громами, никогда не приносящими ни дождя, ни прохлады.
На войне счастья не бывает.

< … >
Все время -в пути. Часы отдыха редки, еще реже встречи с Орликом, но выпадает удача, и если не сами хозяева, то старый Побачай уводит двух друзей-дончаков в одной связке подкормить у коновязи или, расседлав, отпустит их пастись. Отрадно тогда похрумкать овсом в укромном кутке или на лугу пощипать росной травы, видеть над горизонтом знакомую звезду, навевающую спокойствие и надежду, что все будет в порядке’, что где-то есть конец горю и страданию. Начеку только слух; уши ходят туда-сюда, то одно, то другое, улавливая шумы обеспокоенного войной мира, сторожа голос и шаги Хозяина, уснувшего из-за предосторожности на случай тревоги где-то поблизости, чаще всего в ногах у коня, подложив под голову седло и завернувшись в бурку или зарывшись в копешку сена, а буркой накрыв от дождя и ветра своего скакуна.
Заслышав тревогу, Вектор, как бы ни был голоден и как бы ни был вкусен корм, сразу же бросает есть, а почуяв на спине седло, наструнивает ноги, подбирает бока. Холодок под сердцем, во всех мышцах дрожь, жажда простора, скачки, полета. А когда раздастся команда «В атаку, марш-марш!», нету коням удержу, словно ураган в них вселяется, даже Орлик, старый служака, преображается, словно помолодеет, увязывается за эскадроном и — откуда только прыть берется — скачет переменным аллюром, путаясь в рядах сабельников, и Наташа долго не может с ним справиться, чтобы повернуть обратно. < … >
От громыхающего неба нет спасения ни людям, ни лошадям, Сколько их рухнуло перед глазами Вектора! И много истошно визжащих коней пробежало мимо без всадников, и немало прошло, возвращаясь из боя, казаков, спешенных, с уздечками, с конской сбруей в руках, с взваленными на плечи седлами. Кони без людей и люди без коней — это всегда тревожно, всегда горе. И после каждого такого дня ночью, на стоянке, Вектор изоржется, ища и не находя рядом с собой многих знакомых лошадей.
Новый бой застал конников врасплох. Только что из ночного налета, не успели пополнить боеприпасы, как всполошили всех крики командиров:
-Противник’идет :йа йрорьго!.. Задержать’яюоой
ценой!.. По коням!..
Выскочили поэскадронно в открытую степь. В кукурузе притаились, ждут.
Утро чуть брезжит. За дальним пригорком над низиной черное облако— не то дым, не то пыль. Оно растет.
Оттуда доносится металлический скрежет. Он все резче и резче. Этот звук Вектору хорошо знаком, и дрожь сотрясает все его тело.
Из облачка на бугор выкатились черные домики и, выбрасывая с оглушительным грохотом снопы пламени, поползли с утробным ревом по неубранному пшеничному полю. За ними в дыму мельтешат серые людские фигурки.
Командир эскадрона поднял саблю: немой приказ
«(внимание*. Скомандовал:
— За мной, марш!
Хозяин пришпорил, но это было’лишним: Вектор4 и сам понял, что надо делать.
Эскадрон развернулся в боевой порядок. С гиканьем и свистом, с шашками-наголо — понеслись. Екают селезенками, стонут* и всхлипывают на бегу лошади. В прыжках перелетают через кусты и водомоины. Только и видишь, как поблескивают клинки, мелькают кубанки да полощутся за спинами всадников красные башлыки, только и слышишь топот коней, лязг железа, треск и грохот начавшегося боя. Тр-рах! — рвануло где-то совсем близко, и лошадь, скачущая перед Вектором, перевернулась, блеснув подковами. Осыпало комьями вскинутой земли и осколками, опахнуло пороховым смрадом. «,,
Бежавшие за танками солдаты встречают конников огнем автоматов, сами валятся под саблями, бегут в панике. Один, злобный, с оскаленными зубами, падает под ударом копыт Вектора. Всех порубали. А черные домики ползут, ползут.
Казаки направляют коней вдогон.
— Гуржий, атакуй крайнего! — крик командира.
Жутко Вектору, давно не встречавшемуся с танками
и прежде всегда убегавшему от них, идти сейчас на сближение с движущимся чудищем. Хозяин пришпоривает, гонит, принуждает подскакать к нему сбоку, ближе, ближе; От железа пышет жаром, как от кузнечного горна, шибает,в ноздри душным керосинным перегаром.
Гуржий кидает одну гранату, другую, взрывы сотрясают танк, но он продолжает двигаться. Какое-то время они продолжают мчаться рядом с ним, почти вплотную. Миг — и Хозяин, гикнув и отпустив поводья, спрыгивает с седла ,на огнедышащее страшилище. Инстинкт подсказывает Вектору остановиться, но грохот железа ужасен, обезумевший дончак взвился на дыбы и, визжа, заметался среди пляшущих языков пламени и раздирающих уши разрывов. Когда опомнился, предстала перед Ним картина боя: пылающие, как стога сена, танки, кони без людей, люди без коней.
«А где Хозяин?» • И, призывно крича, Вектор скачет обратно.
— Гур-рж-жий! Гур-рж-жий!
Кажется ему, что имя Хозяина выговаривает он не хуже людей. С ним делят судьбу многие кони, и как где появился человек, мчатся к нему наметом. Мало-помалу Вектор приблизился к месту, где оставил Хозяина. Танк стоял без признаков жизни, вокруг него было черно, по полю шла жаркая волна огня.
Слабый голос, желанный, единственный, не столько услышал, сколько он ему почудился. Как возрадуется дончак, как вскрикнет! И помчался на голос, улавливая в удушливом от дыма ветре знакомый запах. Сперва он нашел кубанку Хозяина, а зв увалом и его самого. Гуржий лежал с запрокинутым лицом, стонал, корчась от боли, и запаленно дышал, как загнанная лошадь. Его плечи и грудь под изорванной черкеской были красны, как башлык. Шевельнувшаяся рука тоже была вся алой, и это пугало.
— Оле, оле! —зашептал Хозяин. Вектор покорно
склонился к нему, выражая сдержанно-тихим ржанием
свою любовь. И тут же почувствовал, как знакомо натя
нулся поводок. Казалось, сейчас Хозяин встанет, но он
только застонал еще громче, оставаясь лежать и не выпус
кая из рук ремней. Слабое подергивание повода и шепот
«оле, оле!» сперва не были Вектору понятны, он недоуменно
тряс головой, пугливо ржал и скреб копытом землю. На
конец в сознании угнездилось как самое вероятное: Хозя
ин просит его лечь.
Прикидывая, как лучше выполнить команду, и остерегаясь, чтоб не придавить раненого, дончак мягко опустился на колени, затем, выпрямив задние ноги, повалился на круп. Сейчас же добрая рука друга потрепала его по холке нежно и благодарно.
К своим конь вез его поперек седла, шажком. С криком и плачем встретила их Наташа. Старик Побачай и подоспевшие казаки помогли снять раненого и, наскоро перевязав, занесли его в санитарную машину, тут же отошедшую с ревом в облаке пыли, он только и успел крикнуть:
— Поберегите коня!..

< … >
— Балуй, гад! Ты у меня получишь! Чертово отродье!
Сейчас или плеткой стегнет, или кулаком двинет — всего можно ожидать от Чужого. Дончак в ожидании удаpa прищурился, сжался и>чуть прйсёл на задние ноги, чтоб
и самому в долгу не остаться, воздать обидчику по заслугам.
Два месяца командует им Чужой. Даже голое его противен. Нет сил терпеть этого человека. Ни ласки от негоу ни заботы, и пахнет не так, и ездит не так, и ходит
не,так’— нет ничего от Хозяина.
— Мабуть, твоему коню, Ерпюв, який-то сон при-снывся,— проговорил, подойдя к ним, Побачай.
— Неужто этой твари могут сниться какие-то сны?!
Лошадь што людына. Тильки гутарить
не може… Ты бы с ним поласковей. Бачишь, який нервный! Добра от тоби немае. По хозяину своему тоскуе…
— Да разве эта тварь на чувства способна!.. «Не знает добра, тоскует…» Все это выдумка!.. А сказать тебе, почему лошадь слушается человека?
— Ну, кажи, кажи. Послухаемо.
— Заметь, какой у лошади глаз. Выпуклый. Как лупа. Значит, все перед ней в увеличенном виде. Представляешь, какими она видит нас! Агромадными великанами! Ну и боится. Потому и слушается.
— Чи ты дурень, чи шо! Хто тоби це казав?
— Ведьмак жил у нас в деревне…
— Брешет твой ведьмак! Лошадь не потому подчиняется, что боится, а потому, что доверяет, любит… Дыв-люсь я, Ершов, зачем ты тут? Возля коня тоби нема шо робить. Ты не казак!
— Ха! Буду рад избавиться от этой мерзкой животины. Скоро, что ль, приедет Гуржий?
— Пишет, что скоро.
В угоду Побачаю Чужой потянулся к дончаку приласкаться, но Вектор отфыркнулся, дескать, а ну тебя!..
Невзлюбили они друг друга с первого же дня. Конь ни за что не хотел подпускать новичка к себе, не давал оседлать, норовил укусить и брыкался.
— Гад! Зараза! — кричал Чужой.
— Экой ты! — укоряли его казаки и советовали: —
Ты бы ему сахарку, хлебца с солицей… Обойдешь да огладишь, так и на строгого коня сядешь! »
Тот послушался — то с одной стороны, то с другой подкрадывался с конфетами на ладони. Вектор их подбирал губами и разрешал погладить себя по носу, по подбо-родЕсу, по холке. Условие это было непременным: дозволю все, если ты с подарком, а без подарка— не подходи.
По опыту своему горькому Вектор знает, что не всякому седоку можно довериться. Чуткий к добру и злу, он по-своему судит о человеке, без скидок, по большому счету. Кто такой — рядовой или командир, ординарец или ездовой — значения не имеет, да и нет у него никакого представления о чинах к званиях. Не делит людей на красивых и некрасивых, на молодых и старых. К любому подходит, подобно коноводу Побачаю, с одной-единственной мерой человеческой ценности: а любит ли он коня, что равнозначно понятию: хороший он или плохой.
От новичка добра не предвиделось — дончаку это было ясно. И если он к себе подпустил его с седлом, то только потому, что труба пела свое сердитое «ра-ра-ра», воспринимаемое Вектором как зов того высшего, -неизбежного, всемогущего и лошадиным умом непостижимого, что оторвало людей и коней от привычного дела, от родных сел и станиц и теперь властвует над ними, обрекая скакать сквозь грохот и огонь.
А неприязнь осталась. Более того, она все сильней.
Чужой чадит махоркой и харкает — даже нарочно делает это, чтобы позлить. Чистить примется — одно мучение: не догадываясь, когда коню больно, когда щекотно, дерет скребницей по самым нежным местам, из-за чего всякий раз возникают потасовки и Вектору достается плетью по храпу, по голове, по ногам, по низу живота. На проверке дадут Чужому нагоняй за грязь и нерадивость, а он после каждого такого разноса злость свою срывает на коне, стегая его хлыстом. То забудет покормить-напоить, то воды принесет нечистой, а конь — не свинья, не корова, чтоб пить всякую тухлятину. «Не хочешь? — буркнет.— Ну как хочешь!» А жажда мучает, еда не идет. Седлает кое-как тренчик подвернулся, ремень перекрутился — не замечает. Не то что Хозяин — у того все подогнано, тщательно проверено, аккуратно привьючено, приторочено. Даже в седло сесть Чужому проблема — ищет возвышение или просит кого-нибудь, чтоб подсадили. И с размаху вдавится, даже спине больно. В седле ‘крутится все время, головой вертит, болтается из стороны в сторону, натягивает неизвестно зачем поводья. На рыси сползает к шее, больно тянет за гриву. А что коню больно, не догадывается. Нога ли болит зашибленная, саднит ли наминка под седлом, подкова ли отлетела — ничего этого не чует. Не понимает, на что конь жалуется, что ему требуется, что он любит. При Хозяине достаточно было ухом шевельнуть, и тот откликался. А этот ничего не понимает. А как ему втолкуешь? Стремена под ним то слишком длинны, то слишком коротки. Казаки регочут «Чи у тоби ноги, чи макароны!.. Сидишь по-обезьяньи, хлопец. Го-го-го!.. Як собака на заборе!..» Он злобится, насмешки на коне вымещает, а конь-то тут при чем? Любит шенкелями тыкать. Бывает, вгонит шпоры где-то под брюхом — больно коню, хочется ему сбросить седока и топтать ногами. Иное препятствие всего-то с полметра, а Чужой такой посыл даст, словно предстоит перепрыгнуть по меньшей мере сарай или хату. А иной раз вовсе не понять, что он хочет. Сам страдает от собственного неумения —: натирает ноги и коленки. И опять конь виноват. А как заслышит поблизости тарахтение мотора, Чужой покидает седло, и часто конь, порученный соседу, идет пустым, а он туда-сюда на мотоцикле носится. Вернется — бензином от него разит, не продохнешь. Но пуще всего любит покрасоваться перед девчатами из санбата. Шпорами звенеть, щегольнуть, пофрантить — на это он мастак. И более других мучает своими ухаживаниями Наташу, навещавшую Вектора. Вовсе ее отвадил, но и поныне, где ни увидит, проходу ей не дает. Она отворачивается и не то что разговаривать, знать его не хочет, и опять он зло срывает на коне. Привык вымещать на нем все свои неудачи. А в бою из трусов трус*. И это в нем Вектор более всего не любит. Не угодишь паникеру,’легко растеряться: по крупу ударит — это ясно: значит, мчись вперед, а зачем по груди бьет, по голове? Издергает всего, отобьет всякую охоту к послушанию. Беда великая — конь не понимав! всадника, всадник не понимает коня. И как тут не тосковать по Хозяину!..
— Не забувай его годуваты. Вин же тоби возе. Спа-сыби кажи! — наставляет Побачай парня.
— Обойдется! — усмехается Чужой, дохнув в глаза коню клубок табачного дыма.
Дальнейшего их разговора Вектор не слышит: его вниманием завладевает звук шагов, все четче и четче доносящихся с дальнего конца конюшни. Так ходит только один человек. «Хозяин!» — и дончак вскрикивает обрадо-ванно. Из двух сотен коней никто не подал голоса, только он один, и ржет, не переставая, пока Гуржий идет эти полтораста метров от двери до его станка.
— Оле, оле, милый! Ну, как ты тут?
Всхлипывая и бормоча, Вектор тянется губами к
лицу, к груди и рукам Хозяина. Ревниво косится на Поба-чая, поспешившего с объятиями к любимцу эскадрона.
Хозяин ласково проводит рукой по храпу, по губам, Под ганашами — Вектору блаженство! Что-то дает ему с ладони — ага, самый лакомый, ржаной сухарик. Еще и еще — весь остаток дорожного пайка. Напоследок хруп-вул на зубах, обдав весь рот сладостью, пропахший люд-ркнми лекарствами кусочек сахара. Лекарствами пахнет и сам Хозяин. И этот запах ничуть не отталкивает, он даже; приятен. Чем бы ни пах Гуржий — случалось, и Чйбаком, и водкой, было и бензином,— все запахи, исходящие от него, Вектором любимы. Потому что Хозяин сам любим. От Чужого запахи те же и даже нежней —■ одеколона, душистых мазей, и сам он, после дележа пайков, был весь в аромате хлеба, все же не возникло к нему сим-Birniii. И вообще, если конь любит всадника, он от него В;Ю. Любимцев. Хрестоматия. Т. 3. даже самые дурные запахи перетерпит, все провинности простит: с кем не бывает промашки — конь на четырех ногах, и то спотыкается. Лишь одного никогда не простит конь человеку — его нелюбовь.
Пока Хозяин ощупывает коня, натыкаясь руками то на болячку, то на рубец или проплешину, Чужой, сникнув, следит затаенно за каждым его движением, ищет слова оправдания:
— Ну и скотинка божья! С капризом. Не плюнь, не закури. Чистить не дается. Клял я его.
— Ты его клял, а он тебя, может, еще хлеще!
— Замучил меня, сатана!
— А не ты ли его?..— Хозяин раздражен и сердит.— Да имел ли ты раныпе-то дело с конем?
. — Никогда. Машины люблю!
— Что ж тебя в казаки поманило?.. Красивая форма —
газыри, галифе с леями, пояс с насечкой. Так, что ли?
Осмотр копыт приводит Гуржия в еще большее негодование:
— Эх ты, горе-кавалерист! Конь-то босой!..
Тут в конюшню под шумный топот ног врываются веселые голоса. Это идут друзья Гуржия. Оттеснив Чужого, затормошили гостя. Объятия, поцелуи, смех, шутки.
— Ванечка! — из дверей крик Наташи. Перед ней
все расступаются, и она повисает на шее Хозяина.
По лошадиному разумению Вектора, все так и должно быть: вернулся Хозяин — вернулась прежняя жизнь, с людской добротой и веселостью, снова рядом ласковая Наташа. И ни к кому нет у него сейчас неприязни: друзья Хозяина — его друзья, да и заглянул Гуржий в первую очередь не к своим приятелям-казакам и даже не к Наташе, а к нему, своему боевому коню.
Побачай приносит какой-то сверток.
— А це — твоя казачья справа.
Хозяин, отстраняясь от Наташи, вскрикивает с изумлением:
— Мой клинок! О дядько! Вот удружил!.. Я-то-думал, не видать мне моей сабли. Спасибо тебе!
Вынув из свертка шашку, он любовно ощупывает рукоять, обшитые зеленой материей ножны, затем, обнажив клинок и держа его на обеих руках, припадает к нему губами. — Еще отцовская! Гурда!
И столько ласки в его голосе, что Вектору завидно.
Вложив клинок в ножны и толчком руки дослав его, Гуржий заносит свое имущество в станок, вешает на крюки. Затем, развязав вещевой мешок, наделяет всех гостинцами: казаков —: пачками папирос, Наташу — конфетами и пряниками, которыми она тут же начинает «угощать Вектора. А разговор не умолкает.
— Слышал, жарко было тут у вас без меня.
— Жарко! После Перекопа никак не очухаемся… А ты вовремя прибыл. Дней через десять корпусной смотр — и снова вперед, на запад!.. Как твой конек? Не попортил его Ершов?
— Как не попортил? Где наминка, где подпарок — всего хватает. Но к смотру, думаю, будем в строю!
— Айе отметить ли нам вечерком твой приезд, Гуржий? ‘
— Обязательно! И нашу встречу, и еще .кое-что…
Наташа, скажика!
— Мы с Ваней решили пожениться.
Казаки возрадовались этой новости:
— О, давно бы вам пора сыграть свадьбу! Молодцы!
Добре! С удовольствием выпьем за вас чарку!.. Тогда до вечера!
Вектор все это время не сводит глаз с Хозяина — ждет, когда он снова подойдет к нему. И дождался.
Проводив друзей, а» затем, несколько минут спустя, и Наташу, Гуржий, весело посвистывая, занялся уборкой в станке. «Оле, оле!» — заигрывает с конем, поглаживая его, задавая корм. И конь благодарен ему за ласку, за каждое прикосновение руки, за каждую былку из принесенного им вороха сена. Они переглядываются непрестанно, не нарадуются своей встрече.
Хозяин снимает со стены седло, кладет на скамью, придирчиво осматривает, проверяя надежность, что-то подбивает, подшивает, порой ругаясь сердито. Вектор вздрагивает при этом, тревожно вскидывает голову, но, обнаружив, что ругань не по его адресу, успокаивается, снова тычется носом в кормушку. Кого ругает Хозяин— известно. Чужого. Невдомек было тому обновить потники, тренчики, поднять повыше луку. Сделай он это, не было бы на холке болячки.
Посвистывания уже не слышно. В угрюмой задумчивости Гуржий обминает больные места на спине коня, кладет на холку кусок войлока, примеривает, обрезает. Затем он отлучается на минуту, приносит ведро воды. Дончак, почуяв запах влаги, просит коротким ржанием попить. Хозяин спешит удовлетворить его желание, сам принимается рыться в кобурчатах, что-то выискивая и матерясь по адресу Чужого. И вот все необходимое найдено: скребницы, щетки, суконки, гребень. Окуная щетку в ведро, Хозяин приятными движениями по шерстке проходится ею по крупу, от гривы до хвоста. Моет грудь, бока, брюхо и ноги. Вектору удовольствие! Прикосновение влажной суконки еще приятней. Добрая рука обходит болезненные наминки, выметает волосы и перхоть, все до соринки, чтоб блестело. Напоследок, тщательно расчесав гриву, Хозяин чистой портянкой вытирает всего досуха. Снова отлучается куда-то, приносит карболку и мази. Конь фыркает, не дает мазать себя жгучими лекарствами, но дружеское «оле, оле!» смиряет его.
Наконец свершается главное, чего Вектор ожидал: Хозяин кладет на его спину седло. Но как оно лежит -это пока ни того, ни другого не устраивает. У Вектора холка высокая, и надо еще выше поднять луку, чтоб она не упиралась в загривок. Гуржий еще что-то там подсунул, сдвинул седло к заду. Теперь хорошо. Подгоняет подбрюшник, тренчики, а как начал стягивать подпругу,

дончак сразу же бросает есть, верный привычке, щ/ио одно ухо насторожит, то другое в ожидании команды-.. Не ^помчатся ли они, как прежде, на свидание с Наташей в степь, где Вектор с, Орликом попасутся вволю при долине или на опушке леса.
Но, оказывается, у Хозяина не это на уме. К луке он пристегивает кобурчаты — с одной стороны и -с другой,— укладывает в них отдельно свое и отдельно Векторово: от скребниц до деревянного ножа для чистки копыт — у Чужого все это было рассовано по переметным сумкам как попало, без должного порядка. Занимают свое место в тороках саквы с овсом, привьючивается сетка с сеном. Значит, в поход собирается Хозяин. Ну что ж, в поход так в поход. Вновь и вновь проверяет Гуржий седловку, передний и задний вьюки, — кажется, остается довольным: снова весело насвистывает. Значит, пора отправляться в путь. Вектор ставит уши свечками, готовый к скачке.
Однако на скорый выезд нет ничего похожего. Наоборот, словно насовсем позабыв о коне, Хозяин медленно отходит в сторонку, садится на чурбачок, закуривает и надолго задумывается о чем-то. Покурив, он подходит к Вектору и, еще раз проверив снаряжение, начинает не спеша отстегивать-фемни, подбрюшник, снимать вьюки. Освободившись от седла, дончак опять потянулся к сену. Все-таки это лучше всего —никуда не скакать: знай пожевывай да дремли.

< … >

В новых боях не то что сон увидеть хороший, даже глаз порой целыми сутками сомкнуть не удается ни людям, ни коням. Если и доведется казакам вздремнуть на марше в седле, уткнувшись головой в конскую гриву, а лошадям урвать часок-другой для сна где-нибудь в укрытии, когда их спешившиеся хозяева отбивают атаки,— это как высшее благо (Вектор на стоянке всегда в соседстве с Орликом под присмотром Побачая).
Всякий день требует напряжения всех сил. Танки устремляются в бой, конники под их прикрытием мчатся на полном галопе и выходят в решающий момент вперед, разя неприятеля саблей и копытами. Пушки застряли — сабельники впрягают в них своих коней, сами, как лошади, надрываются в ременных лямках. Всюду где трудно, где даже машине не под силу, там конь и человек. И это не один месяц, не два. Зима осталась позади. Морозы, снежные сугробы и гололедица, мучившие все живое, сменились не менее мучительными проливными дождями, непролазной грязью по колени, по брюхо. ВсаДники сами потяжелели от набухших влагой одежд, да еще везут на седле, помогая пушкарям, артиллерийские снаряды. В ко-бурчатах, вместо овса, — гранаты и патроны. Трудно дается каждый шаг. И как назло, в момент наивысшего напряжения налетает вражеская авиация, обсыпает бомбами, расстреливает из пулеметов. Много остается тогда на земле раненых и убитых. Жутко среди стонущих, изуродованных людей и кричащих, бьющихся в агонии коней, * развороченными утробами, с перебитыми ногами, -— в час прощания с жизнью большие слёзы льются ручьями из лошадиных глаз.
Нет прежней веселости в Хозяине, нервы его взвинчены, после каждого боя, после каждой бомбежки с нарастающей тревогой (она передается и Вектору) разыскивает Наташу. Глядя в ее изможденное лицо, усталые глаза, на руки ее и одежду в чужой крови,’ просит все настойчивей:
— Умоляю тебя, уезжай! Кровинку нашу пощади! Хочу, чтоб ты жива была, чтоб наследник наш увидел свет.
— Еще не время, Ваня,— говорит она всегда одно и то же.— И я еще могу быть полезной эскадрону. Раненых нельзя таскать — буду перевязывать, ухаживать…

< … >
—Уезжай! Тебе же положено. Оставаться здесь ты
не имеешь, права!.
— Ваня, милый, не торопименя! Мне хочется подольше побыть с тобой!.. Вот дойдем до границы, ведь это уже скоро, тогда и уеду. Верь мне!..
А между тем враг отбивается все ожесточенней. Даже
те,.кто на войне с первых дней, не помнили, чтоб в небе вилось сразу столько вражеских самолетов, не видели столь
жестоких бомбежек и артналетов, столько убитых людей и коней, столько сваленных в кюветы грузовиков, тракто
ров, пушек и дымящихся на полях танков, обилия колючей проволоки, блиндажей, рвов и траншей, минных полей. ‘
Пробившиеся через этот ад передовые отряды выходили к большой реке, с боем, завладевали переправой. Полосатый столб, валявшийся в кустах у воды, заметили не сразу, а как обнаружили, взметнулись торжествующие крики, расходясь по всему берегу:
— Братцы, граница! Ура-а!

< … >
Предчувствия никогда Вектора не обманывают. Давно
уже, встречая Наташу и принимая от нее лакомства, он
вздрагивает от подступающего к сердцу холода: а не по
следнее ли это свидание? Сколько крепчайших уз порвала
война, вернейших дружб, нежнейших сердечных привя
занностей! Она ничего не щадит.
Казалось бы^ ничего особенного в том, что Наташа, как обычно, в послеобеденный час пришла к Орлику и Вектору — к этому кони привыкли,— но изменения в ее внешности — платок вместо папахи и плащ вместо черкески, — срывающийся от волнения ее голос заставляют насторожиться. А как стала потчевать из обеих рук печеньем, сахаром, хлебом, необычно поспешно и щедро, отдавая все свои запасы, тут уже не осталось ни малейшего сомнения: вот она и наступила, роковая минута прощания.
Сразу ничто не мило — ни лакомства, ни сено, рассыпанное под ногами, завладевают тоска и отчаяние, хочется кричать, бить копытами, кусаться. И вовремя подоспевает Хозяин.
— Оле, оле!.. Осторожней, Наташа! Кони чуют разлуку, могут прибить.
Орлик переживает расставание по-своему. Положив голову на прясла, он глядит на-свою хозяйку умными, понимающими глазами, в них глубокая печаль. Куда бы ни пошла, следует за ней пристальным взглядом, ждет ее внимания. Вот она черпнула из ведра кружку воды, пьет, и, чуя влагу, Орлик раздувает ноздри, тянется к ней, просяще вытянув верхнюю губу. Наташа подносит ему ведерко, он пьет, блаженно щуря глаза. Затем, оторвавшись от воды, тянется мордой к ее рукам: дескать, приласкай. Она гладит его по щекам, под ганашами, и глаза его говорят: делай со мной что хочешь, я весь в твоей власти. Она шеп-* чет ласковые слова, и он бормочет ей губами свое, лошадиное, головой мотает вниз-вверх, вниз-вверх, дескать, мне хорошо с тобой, не уходи, буду по-прежнему служить верой и правдой.
Добрый и чуткий конь! Всякий раз, когда Наташа подходила к нему с недоуздком, сам подставлял голову, когда садилась в седло — пригибался, отструнивая задние ноги. Носил ее бережно-бережно. Любая прихоть хозяйки была ему законом.
Нет-нет да вздохнет тяжело Орлик и, отвечая на ласки Наташи, лижет ее лицо, шею, руки.
Гуржий торопит подругу, оттаскивает от коня. Орлик рвется с привязи, роет ногой землю, фыркает сердито, — кажется, зубами бы схватил, ногами бы прибил, чтоб задержать Наташу, и, видя, как она уходит, ржет вослед пронзительно и протяжно. Это не просто ржание, а плач, крик любви и преданности, просьба не оставлять его, жалоба на душевную боль и тоску.
И многие часы так простоял покинутый конь, не опуская головы, глядя в сторону дороги, окликая всех прохожих и проезжих. Вернулся Гуржий, он и к нему со всею своей болью — спрашивает и спрашивает:
— Уехала твоя хозяйка, уехала?..
Голос казака тих и печален. То посидит, то походит Хозяин возле коновязи, то разговаривая, то молчком, куря и вздыхая. Шепчет ласковые слрва, каких Вектор от него еще не слышал, гладит с небывалой нежностью и щедро, как никогда прежде, угощает лакомствами — словно бы за двоих: за себя и за Наташу.
На следующий день, к вечеру, конники занимают большое селение. И странно: бой отгремел, а навстречу, как это было до вчерашнего дня, никто не выходит. Нет людей ни в домах, ни на подворьях. Мычит, блеет, визжит по сараям некормленная скотина, бродят по улицам неприкаянные гуси и утки. Пусто на окрестных полях, нарезанных клиньями и напоминающих лоскутное одеяло. Брошены в борозде плуги, бороны, лопаты. Весенние работы прерваны в самом начале.
И только в сгущающихся сумерках из лесистых долин начинают один за другим робко и отчужденно возвращаться к своим домам хозяева — женщины с ребятишками на руках и у подола по-цыгански длинных юбок, старики и парни-подростки в высоких бараньих шапках стожками, в меховых жилетах<в холщовых с вышивкой длинных рубахах и штанах. Только на некоторых сыромятные постолы, а то все босые. Казаки сразу к ним с расспросами. Те только плечами пожимают и руками разводят, говоря одно и то же:
— Нушти.
Находится один дед, понимающий по-русски. Не вынимая трубки изо рта, он угрюмо рассказывает:
— Местный богатей, родственник Антонеску, при
казал жандармам гнать на запад всех жителей поместья,
своих батраков. А мы разбежались по лесам… Все бы ни
чего, — вздыхает старик, — одна беда: сеять надо, а он все тягло увел, ни одного; коия, ни одчого вола не оставил,
проклятый!..
«Эскадрону приказано расположиться на отдых.
Южный ветер, поднявшийся в ночи, к утру очищает небо от дождевых туч,,уносит лохмотья облаков, сдувает влажную дымку с полей, подсушивая дороги, деревья, землю. Из-за синеющих вдали гор восходит солнце, теплое, ласковое.
Пробудившийся Вектор в изумлении: где это он? Не у себя ли на родине? ‘ —
Перед ним белые крестьянские мазанки, плетни с
кувшинами и макитрами на кольях, куры бродят по ули
це, кричат петухи, из сараев доносится звон подойников.
Вокруг те же деревья, к каким привык дома. Старая шел
ковица, вербы — в нежной желтизне, в жужжании пчел.
Тополь стреляет почками, роняя на землю глянцевитые
колпачки, похожие на пистолетные пульки. Лилово по
лыхает цветением персиковый сад, белым-белы терновник,
черешни и вишни, вот-вот полопаются набухшие цветом
почки яблонь. В зелени луга, рощи и леса. .
Выскакивающие на крыльцо казаки замирают от неожиданности:
— Вот это да! .
Пока с боями шли, весны словно бы и не было, не замечали ее, и только сейчас, на отдыхе, увидели, что она, оказывается, в самом разгаре. Облачка на небе почти летние, а само оно синее-пресинее, в выси жаворонок поет-заливается. Таким чудесным выдалось утро, такая тишина вокруг, что все вчерашние картины боя, страданий кажутся страшным безумием, немыслимым бредом.
Не узнать бывалых рубак. Вот какой-то усач сыплет с крыльца уткам зерно. Побачай, коновод, едва успев покормить коней, отвлекся от своих прямых обязанностей — ходит по винограднику, поправляет и подвязывает лозу. Кто забор поврежденный чинит, кто гусей гонит хворостиной на луга, кто грохочет колуном на дровосеке. Выдалась свободная минута — не может казак усидеть без дела.
Вспомнить свои домашние «Мирные’занятия радостно и приятно. Шугки, смех во дворах.
Гуржий приходит ic Вектору с запозданием. От него пахнет садом, лугами, росой — тоже что-то делал, чтоб загл’ушить тоску по дому, по Наташе.
А ну, Вектор, тряхнем-ка стариной! — Хозяин с задором, с предвкушением удовольствия потянул’ за собой коня в гору, к людям, хлопочущим у плуга.— А ну, камрад, будь ласка, дай нам с конем поработать.1
Старик, вчерашний собеседник, несказанно доволен, кланяется благодарно.
И другие сабельники, беря пример с Гуржия, подводят своих скакунов к плугам, сохам и боронам, к пароконным сеялкам — на радость и удивление крестьянам.
Знакомой тяжестью повисает на шее Вектора хомут. Сыромятные ремни, пахнущие незнакомыми лошадьми, плотно облегают бока.
— Но, милый, но!
И пошел дончак по борозде, пофыркивая весело и удовлетворенно, как когда-то. Дух от пашни такой же, как дома, на родине,— сочный, пьянящий, впитавший в себя запахи хлебов и трав, цветов и ягод, всего, чеку дает жизнь земля. Везде одинакова она, землица, только живут люди на ней по-разному.:
С дорог, из низийы, слышится:
— Станичники, это что, был приказ пахать?
— Да нет, приказа никто не давал,— летит ответ сверху.— Но и запрета не было. Захотелось душу отвести.
Желающих потрудиться на пашне прибавляется.
— Можно?
— Пуфтим! — приветливо говорят крестьяне, уступая мотыгу или лопату, подавая ведерко с семенами.
Всем находится работа. И хоть непонятна чужая речь, казаки смекают, что к чему: пахарь пахаря и без слов всегда поймет, заботы крестьянские везде одни и те же. Так соскучились по домашнему делу, что всем им доставляет громадное удовольствие идти за плугом, кидать поддемех картошку,,сыпать в борозду из лукошка семенное зерно.
А что человеку в радость, то в радость и коню.
Как сразу встрепенулась душа! Забыты все тревоги. Словно их и не было. Словно ни боев не было, ни походов, и всю жизнь делал лишь крестьянскую работу. Приятно греющее солнце, неумолчно звенящие жаворонки, задорный переклик работающих людей, гомон грачей и чаек, перелетающих за плугом, — если б всегда было так! Небо тихое, без свиста металла и гула моторов, и если какая-то тень скользнет по земле, Вектор лишь покосится, понимая, что это или аист пролетел, или другая какая-то большая птица и ему ничего не грозит. Даже заворчавший вдалеке гром не настораживает его, наоборот, прибавляет радости: что может быть в жаркий день приятней собравшегося, как по заказу, дождя.
Гроза никого не испугала, лишь заставила поторопиться с работой, и когда упали первые капли, все уже было сделано. Плеснул дождь, теплый, щедрый, желанный. Струи хлещут по запрокинутым лицам хохочущих казаков, по крупам лошадей, смывая пот — первый за столь долгое время пот крестьянской работы, освежая разгоряченное тело, снимая усталость.
Досыта насладились прохладой, и глядь — уже ливень кончился, вышло солнце, заиграла радуга, изумрудно заблестела трава.
Казаки возвращаются с поля вместе с хозяевами, сдруженные работой, шумными веселыми толпами. Уже ни отчужденности нет, ни стеснительности. Разойдясь по домам, женщины захлопотали у очагов, готовя еду, забегали по кладовкам и подвалам, вовлекая в свои хлопоты домашних. Во дворах не смолкают выкрики:
— Димитру!.. Ион!.. Виорица!.. Штефан!.. Мариора!..
Из амбаров без промедления несут лошадям полные торбы овса, он кажется особенно сладким и аппетитным, впервые за всю войну заработанный ими сегодня на крестьянском поле.
А между теш казаки плещутся у колоды с водой, приводят в порядок одежду обувь. Точь-в-точь как в доброе мирное время: вернулись пахари с работы, начищаются, прихорашиваются. Как в родном курене, на частое-коле в соседстве с кувшинками и макитрами цветут красными маками башлыки, бешметы, папахи. Гомонят ребятишки у ворот — ох, как давно не приходилось слышать, как журчит вода в родничке. Ветер несет пряные запахи весны. И ничто не рушит веры, что завтра вновь, как и сегодня, выходить с плугом в поле. Главной порукой тому несмолкающие песни казаков — то плавные, то удалые, с высвистом и гиканьем.
Знаю, знаю, дивчинонька.
Чем тэбэ я огорчив,
Що я вчора из вечора
Краще тэбэ полюбыв.
Маруся, раз, два, три,
Калына, чорнявая дивчина
В саду ягоду рвала… И нет-нет да взовьется чей-нибудь возбужденный выкрик:
— Братцы, скорей бы» по домам!
— Да уж скоро. Не вечно же тянуться войне треклятой!
— Домой приедем с песнями!
— Возвернемся и будэмо землю годуваты!..
На веселье пришли местные музыканты. Сначала скрипка запела, затем к ней присоединились рожок, кобза и тростянки, и все во дворе сдвинулось с места, пришло в движение, завихрилось подобно метели. Гоп, кумэ, не журыся, Туды-сюды повэрныся!’..
Плясуны ходят по кругу с топотом, с вывертами — и вприсядку, и колесом — под взрывы дружного смеха…
Где-то под утро — Вектор мог судить об этом по розовеющему небосклону, по зоревому холодку — наведался к нему Хозяин. Опять щедро — за себя и за Наташу — покормил сладостями, укрыл попонкой, добавил в торбу овса и, позевывая, ушел в хату. Побывали у коновязи и другие казаки: задавали корму, ласково окликали своих коней, и те отзывались — Вектор в своем эскадроне знает по голосам каждую лошадь, каждого человека. И теперь все спят. < … >
Дрема одолевает Вектора.
И опять —- что это, явь или сон? — вокруг топот, всхрап, взвизгивание и всхлипы коней.

< … >
Внутри зажгло, затрепетало в предчувствии близкой беды.
Резкие крики рушат ночную тишину:
— К бою! За мной!
На фоне чуть багровеющего неба мелькают темные фигуры казаков, бегущих в низину, туда, откуда летит гул моторов и лязг ползущего железа. Вспышки огня то и дело слепят глаза, нарастает пушечная пальба.< … >

ПРИМЕЧАНИЯ
Аллюр — способ хода или бега лошади (шагом, рысью, иноходью, галопом, в карьер).
Варок’— заграждение для открытого содержания лошадей.
Газыри — патроны в гнездах, нашитых на черкеску.
Ганаши — задние края нижней Челюсти лошади.
Годуваты — холить кого-нибудь.
Денник — закрытое стойло в конюшне для одной лошади.
Дурноезжий — необъезженный.
Корда — веревка, на которой гоняют лошадей по кругу.
Леи — (лея — ед. ч., ж. р.) — нашивки, обычно кожаные, на кавалерийских брюках в местах, при езде соприкасающихся с седлом.’
Лобогрейка — жатка простой конструкции.
Обротать — надеть недоуздок.
Ординарец — военнослужащий, состоящий при командире для поручений, для передачи приказаний и т. п.
Приторочить — привязать ремнями (тороками) к седлу.
Торба — мешок, сума.
Трензель — металлические удила, при управлении лошадью давящие ей на язык, край нижней челюсти и углы рта.
Триер — сельскохозяйственная машина для очистки и сортировки зерна.
Чересседельник — ремень в упряжи, идущий от одной оглобли к другой через седелку.
Шенкель — обращенная к лошади часть ноги всадника от колена до щиколотки:, помогающая управлять лошадью.
Эскадрон — подразделение в кавалерии, соответствующее роте в пехоте.



Комментарии закрыты