ДРОЗДОВ ИВАН ЛУКЬЯНОВИЧ

ДРОЗДОВ ИВАН ЛУКЬЯНОВИЧ

ДРОЗДОВ ИВАН ЛУКЬЯНОВИЧ

ДРОЗДОВ ИВАН ЛУКЬЯНОВИЧ
Дроздов Иван Лукьянович родился 14 марта 1924 года в семье крестьянина, в глухом, затерянном в бескрайних стенягх Урала, селе Верхний Киембай Оренбургской области.
В 1938 году его родители -переехали на Кубань, где Иван и закончил среднюю школу в станице Старокорсунской. Семнадцатилетним парнем он добровольно ушел на фронт. В восемнадцать лет уже в звании лейтенанта он командовал пулеметным взводом и защищал Сталинград. Под Сталинградом был ранен, попал к немцам в плен.
Пять раз бежал из плена и все-таки убежал. И потом вместе со своими войсками дошёл до границы Греции.
После войны, получив образование инженера-металлурга, работал сначала начальником литейного цеха завода «Запчасть» в г. Краснодаре, затем начальником литейного цеха Краснодарского компрессорного завода.
С 1966 года и по настоящее время Иван Лукьянович Дроздов работает директором Бюро пропаганды художественной литературы Краснодарской писательской организации Союза писателей России.
Изданы его романы: «Литейщики», «Прощание с журавлями». Опубликованы в журнале «Кубань» главы из романа «И некуда руки воздеть», повесть «Снежана», рассказы: «Каким был день?», «Неожиданная командировка», «Наталка», очерки: «Человек огня», «Когда труд радость», «Рабочий человек», «От земли вразумляя» и др.
Имеет боевые награды: ордена Отечественной войны 1 и II степени, медаль «За отвагу» и другие медали.
В сборнике «Окопники», изданном к 50-летию Победы, опубликована повесть «Смерть поправ», в которой с документальной точностью описаны бои под Сталинградом.

МАРИЯ — ДОЧЬ ХРИСАНА
Быль Болгария… Снежана… Позади ужасы Сталинграда, бои за Одессу, Кишинев… И как подарок ожесточившемуся фронтовику Ивану Подзорову — ласковый девичий поцелуй.
Снежана его поцеловала как первого русского офицера, въехавшего в их город.
А теперь Иван ждет с ней свидания. Не напрасно ли?
Снежана должна была прибыть из Софии.
Иван снова и снова проходит вдоль вагонов.
После ухода поезда тишина сгустилась, расползлась ночной чернотой по привокзальному парку. Иван зябко поводит плечами, нервно ударяет хворостиной по голенищу сапога, присаживается на садовую скамейку.
Медленно, с опаской выползает из-за горы Витоша сумеречно-красная луна. Ее призрачно-мутный свет выхватывает из темноты женскую фигуру в белой кофте.
Она!.. Иван даже привскакивает, готовый сорваться навстречу. Но в следующее мгновение разочарованно откидывается на спинку скамейки. Обознался. Женщина, очевидно, заметила невольный порыв русского офицера, не колеблясь подсела.
— Вы из якой губернии? — неожиданно для Ивана
спрашивает она по-украински.
Иван невольно изучающе смотрит на собеседницу. Крупной вязки кофта натянута высокой грудью, молодо искрятся глаза.
— С Кубани я,— отвечает Иван. ‘
— Земляк! — ахнув, женщина всплескивает руками. — А нам казалы, що усих казакив знычтожылы. А кто уцылив, тих сослалы в Сибирь, на Колыму.
От радости она себе места не находит: то пальцем коснется Ивана, то вдруг закинет руки за голову, то, как к родному брату, прижмется к плечу Ивана. А когда узнала, что Иван из той же самой станицы, что и она, то сразу же перечислила всех своих предков в надежде найти родственные связи с Ивановой фамилией.
— Мий дид ще атаманував в станыци. Вы зналы
Дударив? Я Мария — дочь Хрисана…
— Один Дударь полицаем был. Прислуживал немцам.
В темноте Иван не разглядел лица Марии, но даже
сквозь ее перчатки почувствовал, как ее ногти впились в его ладонь.
— То не нашего семени Дудари, — жестко чеканит она. — Наши в холуях ни у кого не ходили, тем более под немцами…
— А здесь кому присягнули? — не без ехидства спросил Иван.
— Дважды не присягают. Мы остались верны России, ридной Кубани.
Мария, тяжко вздохнув, уже по-русски, чтобы было доходчивее Ивану, продолжала:
— Кубань… Мне семь лет… Все помню: и сирень под окном, и раскидистый орех над кабыцей, и как в ка-бьще перепрыгивают с полена на полено жёлтые с голубыми каемочками огоньки… Даже запах дымка иногда ноздрями почувствую. Мне кажется, что вот выйду за город — и до нашей станицы рукой подать. Ан нет!.. Видно, и костям моим здесь по родине плакать!
— Тяжко без России?
— Если бы вы знали!.. — грустно говорит Мария.
Она не сводит глаз с Ивана, безучастно ударяющего
прутиком по голенищу сапога.
Ему не понять Марииной тоски.
— Или чужбина мачеха только для русского?.. —
продолжает Мария. — Живут же другие нации здесь. Так
они даже не вспоминают о своей Родине. Для них Родина
там, где можно хорошо поживиться. А мы, как только
сойдемся, так сразу: «Как там наша Кубань?.. А помнишь,
какие там зеленя?.. А какие качели на Пасху устраива
ли…» Наплачемся, обмоем душу слезами — ив свои за
кутки.
Она вдруг умолкает, прислушивается к приглушенным до полушепота голосам. По аллее идет парочка.
— Цесарка… А туда же. Ишь, как льнет к русскому офицеру! — зло цедит Мария. — Ненавижу я болгарок. Халявы они. Вот так и к немецким офицерам льнули. ‘ С минуту зло молчит, когда пара проходит мимо. Иван освещает их фонариком.
«Снежана?!» — не верит он своим глазам. Иван не мог сдержать своей радости.
— А мы тебя ищем, — услышал он голос своего друга лейтенанта Тиунова. Мария без всякой на то причины рассмеялась и вдруг предложила:
— Приглашаю всех к себе в гости.
Тиунов вопросительно посмотрел на Ивана: мол, а это кто?
— Мария — дочь Хрисана. Белоэмигрантка она. С Кубани…
— Ну, если землячка… — согласился Тиунов. И они все четверо направились к лесу.
— Есть у меня ползучая змея, она владеет миром всем, ползя… — продекламировала Мария.
— Это к чему? — насторожился Тиунов.
— К дороге… Тропинка к моей вилле вьется, как змея.
Мария не преувеличивала. Нырнув в лес, тропинка ‘ сразу же запетляла. То вокруг камня обовьется, то спрыгнет в прохладу вымытого ручьем ущелья, то вдруг начнет карабкаться по уступу скалы.
— Ну и ну! — в восхищении замер Иван над высоким обрывом.
— Неужели прямой дороги нет к вашей вилле? — спросил Тиунов.
— Та дорога скучная уж очень: накатанный асфальт.
— Зато здесь — яма на яме, эскарп на эскарпе…
Иван с опаской глянул вниз. Там сияло освещенное
луной широкое каменное громадье, смягченное кое-где кустами можжевельника.
Мария как-то уж слишком загадочно усмехнулась и добавила:
— Вот заведу вас в западню…
Впереди, сразу же из-за скалы, показались огни небольшой виллы с двумя башенками — боярские хоромы в миниатюре. —
— Вот мы и дома!.. Это моя маленькая Россия.
меня здесь все Русью пахнет…
Мария открывает садовую калитку. Навстречу ей спешит человек в посконных штанах.
— Шапку долой!.. Не видишь — русские офицеры! — угрожающе надвигается на него Мария.
— Извинява.си, — кротко, забито говорит болгарин и не успевает снять свой картузишко с помятым козырьком, как Мария в полную силу своей женской руки одаривает его оплеухой.
Иван остолбенел. Наконец сказал:
— Вы как нацистка!-
— Это я-то нацистка?!..
Мария бесцеремонно хватает Ивана за рукав и тащит за собой, Не забыв при этом распорядиться, чтобы -Тиунова и Снежану провели в гостиную.
Не успел Иван опомниться, как уже стоял в интимно освещенной электрокамином комнате и настороженно озирался по сторонам.
У глухой стены кровать с горкой вспушенных подушек. В простенке между окнами портреты великих княгинь и царя Николая Второго. Над кроватью ковер. На нем казачья сабля в ножнах, инкрустированная серебром с чернью. В углу иконы в золотом окладе.
Мария решительно закрывает за собой дверь на ключ и быстро-быстро расстегивает на себе кофточку.
Иван ошарашенно смотрит на черную точку родинки ниже ключицы.
— Вот!.. — показывает она выжженную на груди
пятиконечную звезду. —  Вот нацистка!.. Это они,
болгарские фашисты, выжгли мне такую татуировку. Они
всех, кто за Русь, считали коммунистами. А мне, если уж говорить правду, надо было выжечь двуглавого орла. Я — за православную Русь, а не за вашу, совдеповскую. Я больше русская, чем вы!
Рассмотрев на ее зрачке злую искорку, Иван не без умысла заметил:
— Русские остались в России. Они не оставили своей Родины.
— Разве русские?! — брезгливо поморщилась Мария
. и усмехнулась краем рта какой-то жестокой радости, не
без иронии спросила:
— Неужели русские разогнали Учредительное собрание?
— Вы жертва геббельсовской пропаганды,— твердо, как при клятве, сказал Иван —
— Похоже, вы хотите здесь, в моей спальне, — Мария развела руками, при этом кофточка ее распахнулась еще шире, — открыть свое большевистское собрание…
Смутясь скользнувшего по ней мужского взгляда, она поспешно запахнулась и указала Ивану на дверь,
— Я должна привести себя в порядок.
В гостиную Мария вошла настоящей кубанской казачкой: в черной длинной юбке и в белой кашемировой кофте с длинными, свисающими на кофту «намистами».
После Иван с неодобрением наблюдал, как Мария, пытаясь согреть ознобленную чужбиной душу, все подли вала себе ракии, не забывая при этом наполнить рюмку и Тиунову.
— Ведь доброе русское сердце даже снежинка может царапнуть, а они… — жаловалась дочь Хрисана.
— Фашисты у меня всю семью погубили, — со слезой, пьяно говорил Тиунов. — Понимаешь, всю семью! Две дочки, жену… Нет теперь у меня никого… Каково мне, а?
— У вас есть Россия. А у меня?.. — Мария осоловелым взглядом обводит написанные маслом на стенах пейзажи: река, припаронок на берегу, за рекой лес. В лесу хатка, во дворе кабыца дымит под раскидистым орехом…
— Это все я… все я… Воспоминала свою Кубань. Все по памяти писала, — она вздохнула и вдруг взмолилась:
— Назначьте мне любую боль, лишь бы только выжечь воспоминания о моей ридной Кубани…
Отхлебнула ракии, запела:
Повий, вигтре, на Вкраину…
Сколько же тоски может вместить в себе эта непритязательная мелодия!..- —
Мария срезалась, провела пальцами по дугам черных бровей и уже тихо и грустно проговорила:
—. Как-то перед нами выступал гипнотизер. Это было в Стокгольме. Так вот гипнотизер пригласил на сцену добровольцев. Вызвался русский:. Иван — он везде Иван. Гипнотизер сразу смекнул, как с ним поступить. Он погрузил его в гипнотическими сон, а потом сказал: «Вы в России. Вас Родина приняла…». И этот русич поднял груз, который раньше и с места не сдвинул бы…
Чувствовалось, что у Марии подкатывались к горлу непрошеные слезы. Ей трудно стало дышать.
Она опять запела:
Повий, витре…
Уронила голову на руки. Вздрагивают от рыдания ее плечи. Мария, как ребенок, размазывает слезы по лицу, никак не может успокоиться:.
Иван больно чуаствует ее горькое одиночество. Она, со своими мыслями, со своим негодованием и озлоблением, против всего мира, где ей: не у кого найти защиты, не у кого спросить совета и не от кого дождаться теплого слова участия. Русская — без России!
Уходя, уже за садовой калиткой, Иван в последний раз оглянулся на виллу. Сиротливо смотрит она окнами у подножия крутолобой горы. Жмутся к вилле, словно прячутся от докучливых взоров, украинская клуня и деревянный русский сарай. Между ними на колышках плетня сушатся кубанские макитры и глечики.
Марии «маленькая Русь»…
Освещенная уличным фонарем, Мария спускается с крыльца, легко чувствует под ногами каменные ступеньки. Куда и хмель ее делся. Она вдруг взрывается:
— Сарынь на кичку!
Никак вспомнила казачью вольницу. Мария лихорадочно стрижет глазами лес, словно и не она бросила этот разбойничий клич, а услышала его из мрака прошлого и теперь ждет своих избавителей. Не дождалась.
Иван подумал: сегодня ей не уснуть. И как в воду глядел.
Мария вернулась к себе в комнату и сказала, обращаясь к коту:
— Ну вот, и опять мы с тобой одни.
Кот лежал на теплой плите камина и вполглаза следил за Марией.
— Опять у нас ни Родины, ни друзей… Хотя ты родился вон там, под диваном. Там Мурка окотилась.
Ты здешний. А я… Меня мама родила под копной пшеницы в широком кубанском раздолье… Эх, если бы знал, какие там бескрайние степи!..
Кот нет-нет да и вздрагивал то левым, то правым ухом, словно отмахивался от ее слов, как от назойливых мух.
— Моя Родина там… Понимаешь, там — продолжала Мария. — Ну чего молчишь?
Кот на этот раз скорбно зажмурился», мол, сочувствую, но…
— Да и что ты, животина, можешь мне сказать?!
Хотя…
Мария вспомнила, как там, на Кубани, в далеком ее детстве отец завез своего кота Бог знает куда. Но кот вернулся. Как он нашел дорогу? Ведь на его пути была река, а коты воды боятся. Значит, в обход, через мост пошел. Тощий, облезлый… Какие мытарства ему пришлось испытать! На его пути были и кордоны бездомных собак. Он-то прорвался. А нам? Как нам прорваться?.. Князь
Павел Михайлович Долгоруков, для которого Россия была Родиной, а не случайностью, прекрасно понимал, что ему грозит смерть, если он вернется. И все же не смог выне-стичразлуки с Россией. В 1927 году, переодевшись мужиком, он перешел польско-русскую границу. Но церберы тут как тут. Его опознали, арестовали и… расстреляли.
Мария тяжко вздохнула. Мельком взглянула на себя в зеркало.
Взлохмаченные волосы, опухшие от слез глаза.
— И это я?.. Вот она — жизнь!.. А была ли она у меня?.. Все казачество под сруб — мором доконали. Так была у меня жизнь или не была? — Мария опять обратилась к коту.
— Жизнь… — Мария вдруг’ замерла, обернулась на шорох.
В дверях .стоял старик-болгарин.
— Госпожица, там пришел русский войник, — доложил он.
— Проведи в гостиную, я выйду, — начала было
Мария, но тут же переспросила: — Говоришь, русский войник?
— Вроде бы даже как поручик… я не разглядел погон.
— Веди его прямо сюда. Я русских принимаю, как самых дорогих родственников.
Иван остановился у двери так, будто его невзначай втолкнули.
Мария подняла руку, откинула прядь волос, которая спадала ей на глаза, и с какой-то испытующей настороженностью долго И пристально смотрела на него. . .
Иван все еще не решался переступить порог. Мария ободрила его легким движением век.
— Я пришел сказать, что вы можете сейчас вернуться на Кубань, — как-то уж слишком торопливо проговорил Иван.
«И только?..» -— по губам Марии скользнула улыбка. Женское сердце не обмануть. Придавленное тоской время, которое минуту назад тянулось так медленно и тяжко — хоть в петлю лезь! — вдруг взорвалось. Боже мой! Как же это она не догадалась, почему Иван тогда за столом молчал. Глянет-поглянет искоса на нее, Марию, и молчит…
Но переспросила о другом:
— Я — на Кубань?!..
И засуетилась, пододвинула Ивану кресло, размечталась:
— А как мой отец хотел лечь в родную землю!.. Но тут же, как бы спохватилась:
— А меня — не в Сибирь ли, вместо Кубани?
— Я на вас женюсь, и вы возьмете мою фамилию,— выложил созревшее решение Иван.
— Вы?!.. Вам сколько лет?
— Уже двадцать.
— А мне тридцать. Улавливаете?..
— Ну и что? Вы так молодо… — начал было Иван, но Мария его перебила.
— Я казачка и ни от кого никакой милостыни не приму! — Мрачно помолчала, добавила: — Даже от вас. Ступайте с Богом!..
Она обняла Ивана, поцеловала, и… они расстались — навсегда.
…Что это было? Наверное, всего лишь короткая встреча на огненных перепутьях войны. Но почему-то все чаше, уже в наше «перестроечное» время, вспоминается Ивану Мария и ее «маленькая Русь».
Все меньше русского становится в Ивановой «обновленной России», все очевиднее убийственная правота сказанного тогда Марией в запале: «Я больше русская, чем вы!»

ПРИМЕЧАНИЯ
Быль — 1. То, что было в прошлом. 2. То, что было в действительности, действительное происшествие в отличие от небылицы.
Интимный — глубоко личный, задушевный.
Клуня — хозяйственная постройка для молотьбы и хранений хлеба.
Присяга — официальное и торжественное обещание соблюдать какие-нибудь обязательства.
Пропаганда — распространение в массах и разъяснение каких-нибудь мировоззрений, идей, учения, знаний.
Совдеп, — сокращение слов «Совет депутатов». [Совет, рабочих, солдатских (позднее — красноармейских) и крестьянских депутатов].
Татуировка — наколотые особой краской узоры на теле.
Цербер — злой, свирепый надсмотрщик, страж (первоначально в древнегреческой мифологии — злой пес, охраняющий вход в ад).
Эскарп — противотанковое препятствие, устроенное в виде отвесной стенки на скате, на сКлоне высоты, обращенной к противнику.



Комментарии закрыты