БАКАЛДИН ВИТАЛИЙ БОРИСОВИЧ

БАКАЛДИН ВИТАЛИЙ БОРИСОВИЧ

БАКАЛДИН ВИТАЛИЙ БОРИСОВИЧ

БАКАЛДИН ВИТАЛИЙ БОРИСОВИЧ
В. Бакалдин родился 16 июня 1927 года в Краснодаре. Профессия отца, инженера-строителя, вынуждала семью часто менять места жительства. Еще мальчиком В. Бакалдин жил в Северной Осетии, на Черноморском побережье и Дальнем Востоке.
Война застала его в Краснодаре. Полгода оккупации немецко — фашистскими захватчиками города, бои за его освобождение оставили неизгладимый след в сердце пятнадцатилетнего подростка.
В конце 1943 года В. Бакалдин переезжает в г. Уссурийск Приморского края. Там в 1945 году он заканчивает среднюю школу. И в конце того же года, возвращается в Краснодар, поступает в пединститут, который заканчивает в 1949 году.
Его стихи появляются на страницах газет и журналов еще в студенческие годы, а в 1952 году выходит в свет поэтический сборник «Моим друзьям».
Долгие годы В. Бакалдин преподавал русский язык и литературу в краснодарской железнодорожной школе, был завучем, награжден значком «Отличник народного просвещения». В это же время появляются новые книги его стихов. Читателям полюбилась его поэма «Царев-. иа-недотрога», которую опубликовал-журнал «Молодая гвардия».
На III Всесоюзном совещании молодых писателей в 1956 году В. Бакалдин был рекомендован и вскоре принят в члены Союза писателей СССР. В 1958 году его избирают ответственным секретарем Краснодарского отделения_ Союза писателей. Около десяти лет он возглавлял писательскую организацию Кубани, более четырех лет был редактором альманаха «Кубань».
На обсуждении творчества поэта в правлении Союза писателей Ю. Друнина, В. Гончаров, Н. Доризо отмечали своеобразие раскрытия в поэзии В. Бакалдина темы школы, педагогического труда.
В стихах В. Бакалдина нет назидательности, он не стремится поучать, не боится открыть читателям свои переясивания. Поэзия Виталия Бакалдина воспринимается в самой живой близости к русскому .классическому стиху.

Я не рос среди берез, я не
рос под елями, мне не пел
седой мороз вьюгами-
метелями, я черемух не
ломал ночью, под
окошками, сок березы не
пивал и грибов не собирал
целыми лукошками.
На Кубани вырос я,
мне родней, понятнее
наши южные края:
степи необъятные,
горы хлеба до небес,
ветки вишен алые,
если лес —
так южный лес
перед перевалами.
И понятен мне прибой,
дикий ли, задумчивый…
Разговор волны
с волной
я как стих заучивал.
Я запомнил
у крыльца
тополя зеленые,.
черномазого скворца
песни немудреные,
в завитушках виноград,
горы седовласые
и поток,
что вечно рад
меж теснин
отплясывать…
Но, наверно, потому,
что рожден в России я,
не пойму,
в каком краю,
где у нас красивее.
Вид везде
знакомый; свой,
близким с детства кажется —
над Окою ли рекой,
на Кавказе ль кряжистом.
Велики у нас края —
вся земля российская,
и везде она —
моя…
потому
и близкая.

1946 г.

В ТРИДЦАТЬ ЛЕТ
Тридцать лет —
уже не треть:
ближе к половине.
Вот и время посмотреть,
чем я жил доныне.
Что сумел я?
Что успел?
Где для жатвы колос?
Пел?
Но так ли, как хотел,—
песню в полный голос!
Тридцать лет —
не малый срок.
Люди гибли в двадцать.
Как я мог —
другим не впрок —
временем кидаться!
Думать: все еще смогу,
все еще успею!
Я пока у всех в долгу
с песнею своею.
В трудном веке зорь и гроз
жизнь мы строго судим:
с каждым днем все крепче спрос
с песен, дел и судеб.
1957г.

О ДЕРЕВЬЯХ
У взрослых деревьев
большие стволы
и крон облака
величавы.
Все улицы наши,
дворы
и углы
шумят их зеленою славой.
Когда в Краснодаре безумствует зной
и дышишь на солнце как рыба,
идя по асфальту
под тенью резной,
ты шепчешь деревьям:
«Спасибо…».
Деревья стоят,
распахнув от души
объятья доверчивых веток…
«Не трогайте веток!
Они хороши,—
мы учим забывшихся деток —
Вы их охраняйте везде и всегда.
Они вырастают не скоро…»
По улицам всюду
висят провода.
Понятно,
что город
есть город,
и ветви мешают различным делам…
Но разве,
товарищи,
дело,
когда оставляют
могучим стволам
одно лишь бескрылое тело?
Пусть мне говорят,
что напрасен здесь яд.
И зря, мол,
волнуюсь я этак:
Побеги пойдут…
Но деревья стоят
с культяпками
жалкими
веток.
У взрослых деревьев
большие стволы.
И крон облака величавы.
Товарищи люди,
не нужно пилы
для зелени,
счастья
и славы.
1959 г.

***
Леса, снега…
Русь-матушка,
я из страны степной.
А где-то здесь, под камушком,
остался пращур мой.
От Ярославля до Твери —
монастыри, монастыри. По
всем речонкам русским, по
всем проселкам узким. Там
иноками строгими в
сторожевой бессоннице маячат
над дорогами торжественные
звонницы. Стоит окаменелое,
недрогнувшее, древнее. Пылит
поземка белая меж черными
деревьями. Здесь близкое до
боли все испокон веков — от
деревушек в поле до скромных
городков. Здесь в сумраке
молчания, в заснеженном
томлении земли вершились
чаянья — отчизны становление.
Здесь мужики сраженные
захлебывались кровью. У них
Москва сожженная лежала в
изголовье. На все четыре
стороны стояла гарь стеной.
Косматой тучей вороны гасили
свет дневной. В лесах мужала
ненависть, сжимала меч рука,
писалась кровью в летопись
обычная строка. Здесь в песнях
и стенаниях сумели уберечь
само земли название, ее
святыню — речь. И сколько
в этой древности неодолимой
верности,
исконной, величавой,
не. падающей ниц!
Здесь началась держава
космических границ…
Русьгматушка,
в новинку
мне древний облик твой,
но я твоя кровинка —
там, в стороне степной.
1961 г.

***
Есть такие,
что не рады
трав разгадывать шарады,
окунувшись с головой
в море сказки луговой.
Нет,
почаще б
в этой чаще,
неподатливой,
густой,
и звенящей,
и манящей,
становиться на постой!
Здесь сплетенье
света с тенью,
здесь кипучее цветенье,
здесь летучая пчела
в жарких лучиках тепла.
Здесь для всех тревог —
участье,
здесь при всех несчастьях —
Счастье,
а в усталости,
такой
воскрешающий покой!
На зубах зеленый стебель
сладковат и горьковат.
Ястреба повисли в небе
и не дрогнуть норовят.
Сколько дум своих
в году мы
не умеем расплести!
Нам суметь бы эти думы
на день травам принести!
Все печальное поверить,
все случайное проверить,
грудью всей вдохнуть лекарство
от измены,
от коварства…
Или, может, я не прав?
Только нет,
нельзя без трав —
не засушенных в аптеке,
а живительных,
живых,
Люди!
Люди-человеки,
как вы можете без них!
1962 г.

ТРИ ЕЛЕНЫ
Сестре Лене
Во дворе у нас, бывало, долгим
теплым летним днем рать
мальчишья бушевала так, что
глохли все кругом. То в разгаре
наступленья, в гуще схватки
боевой, споры шли до исступленья,
кто убитый, кто живой,
кто поранен, но не очень,
кто сдаваться должен в плен.
Всех ребячьих криков звонче
были крики трех Елен.
Ленки — голые коленки,
коски куцые вразлет.
До чего же вы, Еленки,
свойский все-таки народ.
С явной гордостью мальчишьеи
пацаны смотрели вслед
Ленке черной,
Ленке рыжей
и Аленке без примет…
Стал не более ладони
двор, казавшийся большим.
Три нескладные тихони
ходят двориком своим.
Ходят важно, ходят чинно,
не посмотрят на ребят,
и мальчишки беспричинно
подразнить их норовят.
Но уже не смеют трогать,
не берут, как раньше, в плен,
потому что очень строго
сжаты губы у Елен.
Ленки~, Ленки-постреленки,
что свершил мелькнувший год?
До чего же вы, Аленки,
переменчивый народ!
Не понять семье мальчишьеи,
почему былого нет
в Ленке черной,
в Ленке рыжей
и в Аленке без примет.
Время, время… Не заметишь,
как на новом рубеже.
Поглядишь вокруг, а дети
стали взрослыми уже.
В ярком шелке, как жар-птицы,
чудом выросшие тут,
вскинув гордые ресницы,
три красавицы пойдут.
И уже кого-то ранят,
и возьмут кого-то в плен
в пору юношеской рани
взоры сразу трех .Елен.
Лены, нет счастливей плена,
чем беседы у ворот.
Три прекрасные Елены,
вы опаснейший народ!
И с влюбленностью Мальчишьей
заглядится кто-то вслед
Ленке черной,
Ленке рыжей
и Аленке без примет. .
1966 г.

НОВОРОССИЙСКИЙ ВАГОН
Вот — не памятник,
а просто —
в дырах,
точно кружевной,
весь сквозной
вагонный остов,
искалеченный войной.
Он изранен,
он изрезан,
искорежен
вкривь и вкось.
Если так.пришлось железу,
как же людям
здесь пришлось!

НА ПРИРЕЧНОЙ РЫЖЕЙ ПОЛОСЕ…
(Краснодарская быль)
Черным было небо над Кубанью,
нефть клубила адскую пургу,
мальчики без воинского званья
бились на кубанском берегу.,
С тощими
(за хрупкими плечами),
собранными дома
вещмешками,
в кепочках,
в кургузых пиджачках,
с тяжкими винтовками в руках,
раскаленным августовским днем
мальчики держались под огнем.
Не надев солдатских гимнастерок,
пареньки из краснодарских школ
по-солдатски вплавились в пригорок,
как велели
честь и комсомол.
Не богатыри,
не исполины
под напором бешеных атак,
припадая к желтым склонам глины,
трое суток продержались так…
С ними занимали оборону
по-над кручей быстротечных вод
горсть чекистов,
морячки заслона
да неполный милицейский взвод.
Разносился голос комиссара,
командир команду подавал,
и вставала юность Краснодара,
и врага сшибала наповал.
На изломе времени крутого
безымянный, беззнаменный полк
по призыву сердца молодого
по-солдатски выполнил свой долг.
Не успев принять святой присяги,
толком не умея воевать,
люди неожиданной отваги
егерей отбрасывали вспять.
Не мальцы
и все же не мужчины,
даже не совсем призывники,
ополченцы, юные по чину,
предвоенной жизни родники…
Не было укрытий им в бетоне,
в-три наката не было твердынь,
падали —
видны
как на ладони —
в лебеду да душную полынь.
За спиной —
реки крутой теченье,
на Горячий Ключ разбитый шлях…
Умирали хлопцы ополченья
от знакомых улиц в двух шагах.
Было страшно им
и было больно…
Но они иначе не могли.
Полегли
поклассно
и пошкольно
от родного дома не вдали…
И уже за вечностью:
в горпарке
окружал их
одноклассниц рой,
и своей девчонке-краснодарке
вечно помнить обещал герой,
и в моем дворе
веселый парень,
Заскочив домой на пять минут,
утешал:
«Мы так по ним ударим,
Что они костей не соберут!»
А ему с отчаяньем молитвы
мать шептала:
«Ты ж смотри, сынок!» —
отдавая
безопасной бритвы
впрок не пригодившийся станок.
Где-то за Кубанью
по дорогам,
отступая,
молча шли войска. .
С ними шла
к синеющим отрогам
гневная усталая тоска.
Части шли к лесистым перевалам.
Части шли все дальше — к Туапсе…
А они легли под Краснодаром,
на приречной рыжей полосе.
…Воды набегают круговертью,
старый берег
новой жизнью нов,
и растет с кварталами
бессмертье
милых краснодарских пацанов.
И глядишь,
что там,
где на плотину
залитый асфальтом
мчится шлях,
памятник поставят
исполину —
мальчику с винтовкою в руках.
июнь 1986 г.

ДАВНЯЯ СКАЗКА
Ночь удалась безумно синей…
Нет, невозможно быть синей!
А белый снег
и белый иней
под звезды звали бег саней,
салазок головокруженье,
снежков ликующий полет,
коньков беспечное скольженье,
узорно режущее лед!
Но в мире улиц все безмолвно.
Застыл ветвей усталый взмах.
И город словно вымер…
Словно
не десять на его часах…
Такое чудо:
в Краснодаре
вдруг настоящая зима! .
А на заснеженном квартале
тоска,
сводящая с ума.
Морозец не румянит лица:
от телевизора —
в кровать…
Мы разучились веселиться.
Нас нужно
организовать.
А было все предельно просто:
и от влюбленных
до мальцов,
до граждан крохотного роста,—
все превращались в удальцов.
Кто в чем:
в каких угодно робах,
в любых опорках на ногах —
тонули радостно в сугробах,
чтоб в пышных вынырнуть мехах.
И папы с мамами,
как дети,
как пацаны-озорники,
забыв про все на белом свете,
пускались наперегонки.
Мой город,
ты неузнаваем.
Все это —
сказки детский сон:
и санки цугом за трамваем,
и снежной стенки гарнизон,
и с горок шумное катанье,
и смех особенный девчат…
Обложенные грустной данью,
пустынно улицы молчат. .
Мой милый город,
что с тобою?
Уйдя в себя,
укутан в тишь,
еще задолго до отбоя
ты поквартирно
глухо спишь.
Ни криков звонких,
ни салазок
тебе не вызвать на мороз…
Иль вырос ты из давних сказок,
или до новых не дорос?
1990 г.



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *