§5. Культура Кубани в 1-й половине XIX в.

Большинство казачьих поселений возникло в результате заселения Кубани в первой половине XIX в. В Черномории они вначале назывались куренями, с 1809 г. — куренными селениями, а с 1842 г. — станицами. Станицы, особенно ли¬нейных казаков, отличались строгой планировкой, широки ми улицами. В центре станицы обязательно была площадь с церковью. Здесь проводились важнейшие станичные мероприятия, торжества, проводы казаков на службу. Дома у чер¬номорских казаков (хаты) были обычно глинобитными или саманными, т, е. из кирпича-сырца, который произво¬дился из глины с примесью соломы. В линейных станицах дома были, как правило, деревянные. В каждом доме был обязательно «красный» угол — своеобразный духовный центр жилища, обращенный к юго-востоку. Здесь стоял обеденный стол, висели иконы, украшенные рушниками (вышитыми полотенцами). Сначала у черноморцев не было единой воен¬ной формы, хотя определенное единообразие в их одежде про¬сматривалось. Они носили синие шаровары, но уже не такие необъятные, как у запорожцев, блестяще изображенных мас¬терским пером Н. В. Гоголя. Верхняя часть одежды состоя¬ла из кафтана красного цвета и синего кунтуша (куртки). Линейные казаки предпочитали одежду черкесского образ¬ца. К середине XIX в. к этой красивой и в то же время удоб¬ной для военного быта одежде перешли и черноморцы. Жен¬ская одежда линейных казачек несла в себе донские тради¬ции, черноморских — украинские.
У адыгов распространенным типом поселения был не¬большой аул из 10-20 дворов, принадлежавших семьям, свя¬занным кровным родством. Такой тип поселения называл¬ся «хабль».
Были и многодворные поселения, которые адыги называ-
ли «куадж» и «чилэ». Как правило, они носили имя своего
владетельного князя. В центре такого аула располагалась
КНЯ усадьба, обнесенная изгородью. Такие поселения
насчитывали по 100 и более дворов.
Традиционной оставалась одежда адыгов. У мужчин прежде всего черкеска. Обязательными были пояс, представ¬лявший собой узкий ремешок с серебряными украшениями, и кинжал. Одежда демонстрировала социальное положение ее владельца. Об этом свидетельствовал даже цвет обуви. У князей обувь была красного цвета, у менее знатных — жел¬того, у простых черкесов — из темной кожи. Черкешенки носили две рубашки: более короткую — нижнюю — и более длинную — верхнюю. Поверх рубашки надевали кафтанчик. В ходу были также длинные широкие штаны. Как и у муж¬чин, основной обувью были кожаные чувяки, точно подо¬гнанные под форму ноги, и туфли.
С переселением на Кубань казаки думали не только о хозяйственном благоустройстве, но и об образовании детей. По сведениям крупнейшего знатока истории казачества Ф. А. Щербины, уже в 1794 г. в курене Пластуновском пытались учить детей грамоте. Очевидно, местные грамотеи, обычно из дьячков, учили ребят азам грамоты и в других станицах, но появление учебных заведений на Кубани сле¬дует датировать 1803 годом. В этом году на частные пожер¬твования в Екатеринодаре была открыта казачья школа, пре¬образованная вскоре в войсковое училище. К 1810 г. в Чер-номории уже было 10 приходских школ и 1 войсковое учи¬лище. В соотношении с численностью населения это был высокий показатель даже для центральных губерний Рос¬сии. Организатором первых школ в Черномории был войс¬ковой священник Кирилл Васильевич Российский (1775-1825) — личность, оставившая заметный след в истории Кубани. Просветитель, ученый, поэт, публи¬цист, педагог, он внес громадный вклад в культурную жизнь казачьего края. Не без его благотворно¬го влияния начала формироваться мест¬ная интеллигенция. Благодаря его усили¬ям на Кубани были заложены основы во¬енного, музыкально¬го, сельскохозяйственного образования, созданы предпосылки для становле¬ния библиотечного и музейного дела. Но больше всего уси¬лий К. В. Российский затратил на развитие просвещения. К 1820-м годам в Черномории одних училищ было 11, из которых 10 было открыто благодаря стараниям войскового священника. Он же был и инициатором открытия в г. Ека¬теринодаре в 1819-1820 гг. первой в Черномории гимна¬зии. Будучи старшим по чину священником (протоиереем) в войске, К. В. Российский много делал для духовного и нравственного воспитания казачества. Понимая, какую боль¬шую роль в этом играет православная церковь, немало уде¬лял внимания росту местного духовенства. По его инициа¬тиве в 1811 г. был создан войсковой певческий хор, укра¬шавший своим искусством церковные богослужения. На средства, собранные среди казаков К. В. Российским, в Чер¬номории было построено 27 церквей.
Несколько по-иному развивалась система образования у линейных казаков. Первые школы у них стали появляться лишь в 1830-х годах. Обучение велось в основном при полках, где священники и писари учили детей грамоте. Наиболее спо¬собные продолжали обучение в войсковой канцелярии, где к основным предметам добавлялась военная подготовка,
Для образования горских детей русское правительство распоряди¬лось выделять места в училищах и гимназиях Екатершюдараи Ставро¬поля, а лучших направлять в учеб¬ные заведения Центральной России.
Развитие образования было невоз¬можно без книг, а следовательно, и библиотек. У запорожцев была своя богатая библиотека в Межигорском монастыре, но последний был упраз¬днен в 1786 г., а его книги разош¬лись по всей России. Черноморцы предприняли энергичные поиски ут¬раченных реликвий и книг. Для этого был составлен даже учетный список под названием «Сколь¬ко и чего именно пограблено значит было и чего из оных похищенных вещей и книг за поимкою воров сыскано». К L804 г. значительная часть межигорских книг была достав¬лена на Кубань, поступив в церкви и в войсковое училище. Однако до 1840-х годов на Кубани не было специальных об¬щественных библиотек, хотя было немало людей, имевших неплохие личные библиотеки. Солидные коллекции книг были у декабриста М. М. Нарышкина, генерала Я. Г. Куха-ренко, чиновника И. Барвинского и др. Адмирал Л. М. Се¬ребряков в 1841 г. организовал Новороссийскую обществен¬ную библиотеку. В 1843 г. все укрепления Черноморской береговой линии получили типовые библиотеки по 170 книг. В 1821 г. в Екатеринодаре открылась своя типография, но долгое время она печатала главным образом канцелярские документы. У адыгов привилегированных сословий дети изу¬чали арабскую письменность в духовных мусульманских школах (медресе). В начале XIX в. адыгейский просвети¬тель Магомет Шеретлуков разработал адыгейский алфавит, но под давлением мусульманского духовенства сжег свой -руд. В 1829 г. преподаватель Санкт-Петербургского уни¬верситета Грацилевский на основе русской графики соста¬вил адыгейский алфавит. С его помощью он обучал адыгов, служивших в российской столице. Французский ученый Л. Я. Люлье издал в 1846 г. грамматику адыгейского языка на русской графической основе. И все же грамотных в то время как среди казаков, так и среди горцев было очень мало. Однако развивавшаяся местная интеллигенция выдвинула из своей среды целую плеяду замечательных писателей-кра¬еведов и просветителей. Среди казаков это прежде всего А. М. Туренко, В. Ф. Золотаренко, которого биографы назы¬вали «интеллигентным черноморцем 40-х гг.», и особенно Яков Герасимович Кухаренко (1799-1862) — писатель, исто¬рик, этнограф, атаман Черноморского казачьего войска. Его наставником в Екатеринодарском училище был К. В. Рос¬сийский. Перу Я. Г. Кухаренко принадлежат очерки о Чер¬номорском войске, о казачьем быте, о пластунах, сказка-прит¬ча «Вороной конь», поэма «Харько, запорожский кошевой» и другие произведения. Большая дружба связывала Я. Г. Ку¬харенко и великого украинского поэта Т. Г. Шевченко.
В первой половине XIX в. развивались адыгейская на¬циональная литература и историография. Одним из пер¬вых просветителей был Шора Ногмов (1801 —1844). Он долго служил в русской армии, затем работал учителем в
Нальчике. В совершенстве владел русским, турецким, персидским, арабским и татарским языками. Разработал «Начальные правила адыгейской грамматики». Круп¬нейший его труд «История адыгей¬ского народа, составленная по пре¬даниям кабардинцев» — не только историческое произведение, но и за¬мечательный памятник фольклор¬ной литературы. Не случайно, что он был опубликован на Кавказе, в Петербурге, в Москве, а в 1866 г. вышел на немецком языке в Лей¬пциге.
Современником Ш. Ногмова был Султан Хан-Гирей (1808-1.842) — талантливый писатель и историк. После гибели отца в одной из междоусобиц 12-летний мальчик был передан ко¬мандующему Отдельным Кавказским корпусом генералу А. П. Ермолову. Заметив способности мальчика, Ермолов от¬правил его учиться в Петербургский кадетский корпус. Ус¬пешно окончив учебное заведение, С. Хан-Гирей прекрасно зарекомендовал себя как офицер в войнах России с Ираном, Турцией, Польшей. Много сделал для сближения горцев и русских. Блестяще образованный, одухотворенный, он даже внешне выглядел необычно. Его современник так описывал С. Хан-Гирея на одном из литературных вечеров Петербур¬га: «Молодой человек, статный, тонкий, грациозно-гибкий, сред¬него роста, с маленькою головою, имевший симпатичное лицо, несколько смугловатое, при темных карих глазах, при шел¬ковистых русых усиках, при каштановых, остриженных под гребенку волосах. Что-то необыкновенно живое, доброе, при¬влекательное разлито было в этом новом госте…»
Такими же привлекательными для читателей были и его произведения, наполненные исторической правдой и герои¬ческой романтикой.
Не менее талантливым писателем был и сослуживец С. Хан-Гирея Султан Казы-Гирей (1808—1863). Как и Хан-Гирей, он рано осиротел, в 18 лет поступил на военную службу, принял участие в русско-иранской войне 1826—1828 гг. Нередко в атаку ходил вместе с братом А. С. Пушкина Львом, с декабристами, служившими на Кавказе. Во время пребы¬вания в Петербурге познакомился с А. С. Пушкиным, у ко¬торого в 1836 г. в журнале «Современник» опубликовал свой рассказ «Долина Ажитугай». Великий русский поэт напи¬сал к нему одобрительное послесловие.
А. С. Пушкин вообще был неравнодушен к Кавказу, в том числе и Кубани, которую он посетил в августе 1820 г. Выехав 5 августа с семьей генерала Н. Н. Раевского из Пя¬тигорска, он проехал Прочноокопскую, Темижбекскую, Кав¬казскую, Тифлисскую, Ладожскую, Усть-Лабинскую и дру¬гие станицы. 10 августа посетил Екатеринодар, откуда от¬правился на Тамань, чтобы морем отбыть в Крым. Известно, что в это время А. С. Пушкин писал путевые заметки, к сожалению не сохранившиеся. Об этом он сообщал брату Л. С. Пушкину: «Когда-нибудь прочту тебе мои замечания на черноморских и донских казаков…» И в том же письме свидетельствовал: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом; веч¬но готовы драться; в вечной предосторожности!»
В декабре 1825 г. проездом на Кубани был другой поэт -Александр Сергеевич Грибоедов, автор бессмертной комедии в стихах «Горе от ума». Кубанские степи произвели на него неизгладимое впечатление, о чем он писал в своем дневнике.
Существенный след в культурной жизни Кубани остави¬ли декабристы, особенно писатель А. А. Бестужев-Марлинс-кий и поэт А. И. Одоевский.
В 1837 г. на Кубань прибыл М. Ю. Лермонтов, отправ¬ленный в действующую армию за стихотворение «Смерть Поэта». Он побывал в Екатеринодаре, Копыле (ныне Сла-вянск-на-Кубани), Темрюке, Тамани. В Тамани Лермонтов пережил необыкновенное приключение, которое описал в повести «Тамань». Местные контрабандисты у него действи¬тельно похитили документы, деньги и письмо родителей Н. С. Мартынова к сыну — будущему убийце поэта. В конце сентября М. Ю. Лермонтов встретился в Ольгинке с Н. С. Мартыновым и передал ему свои 300 рублей взамен украденных. В конце 1840-начале 1841 гг. М. Ю. Лермон¬тов служил в Тенгинском полку на Кубани. Подолгу бывал в Анапе, в станице Ивановской и других местах края. По его словам, он «изъездил линию вдоль от Кизляра до Тама-ни…одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов».
Осенью 1847 г. на Кубани был выдающийся хирург Н. И. Пирогов. Несколько позже он писал об этом: «По пути между Тифлисом и Ставрополем мы осмотрели Вла¬дикавказский и Екатеринодарский военные госпитали. Из них последний особенно устроен прекрасно, лежит на вы¬соком месте, просторен, светел и чист. Здание госпиталя совершенно новое и выстроено недавно». На Кубани Н. И. Пирогов провел ряд операций, впервые применив эфирный наркоз.
Как видим, с Кубанью в силу разных причин были связа¬ны судьбы многих великих сынов России. Кубанская тема¬тика нашла отражение в их произведениях, воспоминаниях и письмах.
Одной из замечательных особенностей культуры Куба¬ни были певческие и танцевальные традиции. Кубанцы любили петь дома, на улице, и, как правило, коллективно. В станицах появились полковые, школьные, самодеятельные хоры и танцевальные группы. Песни и танцы как душа народа всегда сопровождали жителей и степных станиц, и горных аулов. Когда танцевали кубанские казачки, каза¬лось, что возникал искрометный хоровод полевых цветов, где все были хороши по-своему: алые маки и желтые люти¬ки, голубые незабудки и белые колокольчики, розовые фи¬алки и ярко-пестрые анютины глазки. Танцы горянок от¬ражали величие и спокойствие гор. Стройные и гибкие чер¬кешенки танцевали так, как будто не касались земли, а па¬рили над ней. И казаки и горцы демонстрировали в танцах бесшабашную удаль, искусство владения холодным оружи¬ем и высокую физическую подготовку.
Особую роль в пропаганде музыкального и певческого искусства играли созданные в 1811 г. музыкантский (по ходатайству атамана Ф. Я. Бурсака) и певческий (стара¬ниями К. В. Российского) хоры. Наряду с произведениями духовной музыки (сочинениями В. А. Моцарта, Д. С. Бор-гнянского и др.) хоры исполняли народные песни в обра¬ботке местных авторов. В первой половине XIX в. зарож¬далось на Кубани и театральное искусство. В казачьих полках было принято организовывать спектакли силами местного гарнизона. Инициаторами, как правило, были жены офицеров, а костюмы и реквизит делали всем ми¬ром. В конце 1840-х гг. в Екатеринодар стали приезжать и профессиональные частные театры, вызывавшие большой интерес местной публики.
К середине XIX в. стал меняться и облик кубанских городов, прежде всего Екатеринодара. На смену деревян¬ным шли капитальные каменные строения. Так, в 1837— 1842 гг. в Екатеринодарской богадельне (в нынешней Пер¬вой городской больнице Краснодара) была построена ка¬менная церковь Божьей Матери Всех Скорбящих, выпол¬ненная в духе классицизма. Для подготовки собственных архитекторов и художников Черноморское войско направ¬ляло учиться в Академию художеств в Санкт-Петербург оплачиваемых войском стипендиатов. Один из них — Иван Денисович Черник — после успешного окончания Акаде¬мии был направлен на стажировку в Италию, а затем ра¬ботал в российской столице, где дослужился до генеральс¬кого чина и был избран академиком. Его брат Елисей Де¬нисович, а также П. А. Шамрай вернулись ‘после обучения в Академии на Кубань, много сделав для улучшения архитектурного облика Екатеринодара,
Таким образом, в первой половине XIX в. продолжала развиваться традиционная бытовая культура казаков и гор¬цев. Наряду с этим происходило становление и профессиональной культуры (школ, публичных библиотек, музыкальных и певческих хоров и т. д.), тесно связанной с общекультурными процессами, протекавшими в России.
Прощай, мий края, дэ я родывся, Дэ пэрву жизнь свою выдав, Дэ казаком на свит явывся, Родной Кубани присягав,
Дэ диды, прадиды служилы У пользу русському Царю. За Русь головкы положилы, Колы нужна — отдам свою.
Настав тяжелый час розлукы. Я иду за Родину служить. Змылы диды, зумиютъ внукы Живот за веру положить.
О первом дне занятий в школе казачьего дьяка в Черномории.
Школяр, делавший победоносный переходный шаг, являлся в обитель науки в праздничном кафтане и с таким большим, как сам почти, горшком каши, приготовленной с роскошью не в при¬мер обыкновенным кашам. На поверхности горшка возлежали дары наставнику: кусок шелковой материи и медный ключ к дверям дальнейшей грамотности — гривна медных денег.
Это лакомое приношение как для питомцев, так и для воспитателя, без сомнения, осуществляло изречение, приводимое в пример периода уступительного: хотя корень учения горек, но плоды его сладки. Соблаговолив принять дары и совершив обряд поднятия дароносного отрока за уши выше стола с пожеланием: «Вот какой расти», учитель повелевал ученикам закрыть книги (что исполнялось с живейшим удовольствием), ставил между невкусной умственной пищей вкусную кашу и погружал в недра символического яства ложку — сам и птенцы его. Яство сие снедалось столь благого¬вейно, что каждая оброненная крупинка призывала на небрежно ядущего удар грозной тройчатки, каковая для сей именно цели возвышалась в левой руке наставника над головами детей…
По окончании трапезы сам наставник возглашал: «Едят убозии и насытятся» — и выходил из храма Минервы; за ним в шумном шествии ученики выносили пустой горшок и вешали его на самый высокий кол плетня, охраняющего вертоград просвещения от нашествий невежественных животных. Потом из того же плетня запасались они палками и с расстояния, указанного перстом наставника, разбивали сосуд, еще так недавно услаждавший их вкус. По совершении такого, по-видимому, неблагодарного по¬ступка будущие казаки бросались подбирать черепки, и кто ус¬пел нахватать их побольше, тот вящего удостаивался одобрения из уст педагога. И черепки летели в воздух, один выше другого: испытывались упругость и метательная сила детской руки…
И под грубой внешностью школьного обряда не была ли со¬крыта разумная мысль о необходимости для детей, призванных к славному поприщу военному, о необходимости образования нравственно-умственного неразлучно и неразрывно с развитием внешним, с образованием гимнастическим.